— Потому что паны, как люди культурные, раньше услышали, что родился пан Езус.
— Хм, как сам ведаешь! А я же в Библии читал, что первые об этом пастухи услышали. Неужели ж это паны тогда сами своих свиней пасли?
Библию дед читал. Даже когда свиней пас. Часто и засыпал, положив голову на толстый и рыхлый от старости фолиант. А потом рассказывал соседкам, как это царь Давид в «Третьей книге Царств» состарился и уже никакая, как сама ведаешь, одежа не грела его, так собрались старейшины, весь кагал, и присудили ему, сестрицы мои, молодую, теплую бабу.
Соседки плевались, не веря, что это да может быть написано в святой книге.
А дед поглаживал бороду и усмехался:
— Такое, как сама ведаешь, и мне было бы нелишне!
1967
ПЕСНЯ
На большой лесной поляне шевелится от низового ветерка пустая метелка, греются на солнце в лишаях какой-то травки плешины, густо лезут из земли маленькие сосенки. Самосейки.
Дальше идет шершаво-зеленая стена соснового подлеска, а над ним — всегда по-новому, неповторимо, до щемящего ощущения в сердце — красивая разлапистая сосна. Одна в своей медно-зеленой, будто бы бесформенной на свободе, нестройной красе.
Сосна — на фоне вечной, чистой голубизны и невыразимо волнующих белоснежных облаков. Они меняют свои формы и плывут до изумления беззвучно, нежно, величаво. Ничьи и всех. Сколько я видел их сверху, над сколькими землями и морями!..
Около танцевальной площадки колхозного дома отдыха на сивых скамьях сидят сопрано, альты, тенора и басы — девчата, молодицы, парни и мужчины местного самодеятельного хора. Приехали на репетицию. Интересно было бы описать их, каждого, с их старательным и расторопным руководителем. Да я хочу не об этом.
Я — о том, что снова вот ожило в душе, до слез задело ее тем чувством, которое я так давно и так мучительно-счастливо пытаюсь уловить и передать...
Группа сопрано — несколько девчат, и школьниц еще, и уже работниц на полях, на фермах,— будто бы взмахнула белым крылом — ласковой купальской песней:
Ой, рана на Йвана...
Наша, наша она — как рыжая эта метелка, как эта обычно-чудесная сосна. Ее мы, нежную песню, при помощи прозаической техники бросим туда, в голубизну, под облака, откуда наше слово и наше сердце поймают ее всюду, на всей земле...
1968
ТИШИНА
Сизый мох мерно похрустывает под толсто-мягкими подошвами, и время от времени хрустят пустые, натопыренные сосновые шишки.
Шум ходит поверху. Внизу и в ветреный день тишина. Там, где чащоба.
В редколесье сосны разрастаются букетами. И можжевельник не только по-кипарисному строен, а еще и разбукечен, как-то по-мещански сыто, ненатурально для него.
Прилег под сосенкой на поляне, в негустой, с просветами солнца, тени.
От ветерка, что шевелится внизу, кланяется розоватыми гроздьями семян щавель, кланяются метелки и хвощи, под которыми тихо, устойчиво живут чебрец и смолки. От ветра, что ходит поверху, время от времени шумит даже понурая и как будто мрачная листва вековых дубов. А выше — по лазури — в роскошной ленивости плывут как надерганные пушинки ваты, небольшие, редкие облачка.
Хорошо вспомнить, что такое любование — не профессиональное у меня, не внешнее, а по потребности, которую я чувствовал, кажется, с рождения, и в невозможности передать свое восхищение красотой, тоже уж очень давно находил тревожное, с целительной грустью наслаждение.
На поляне, где теперь пишу, несколько дней тому назад, когда она, перед дождями и холодами, была такой же солнечной, я, затихнув от той же тревоги,— услышал издали, от деревни, радио. Григ. И как я ни слабо знаю его — узнал. Волнующая песня Сольвейг. И стало снова по-новому необъяснимо ясно, как хорошо она, музыка, передает наши чувства, как она необходима и для художества слова.
1968
ВОЛНЫ И СОСНЫ
Из окна троллейбуса Симферополь — Ялта видны лежачие верблюды низких гор, на некоторых из них — посадки сосенок; большой серый водоем, с берега которого голубые лодки пьют, уткнувшись, воду; разлитая по каменьям речушка, шумы которой сюда не долетают; голубовато-белые свежеокрашенные домики и сады, которые вот-вот зацветут... Село Лозовое. Открытый пригорок над долиною и — неожиданная радость встречи — бюст молодого Льва Николаевича. Героя Севастополя и, еще важнее, автора «Севастопольских рассказов». Он здесь когда-то бывал. И остался здесь навсегда.
***
Мокрое утро после ночного дождя. Вторая половина марта, а даже и крымская весна все еще только хочет начаться. Один миндаль цветет, будто по малолетству забегая наперед. Над всем господствуют вечной зеленью кипарисы, кедры, каменные дубы. На безлистых ветвях и веточках деревьев и кустов низко над стежкой — несметное множество хрустально-серебряных капель. Словно крохотные белые цветочки. Слышу нынче первых для меня зябликов, как будто вновь обновленную перекличку петухов, еще какое-то чириканье — хлопоты и радость.