То, что осталось после него бессмертным, что уцелело от гитлеровского вандализма,— скульптуры в пустой, просторной часовне, недавно преобразованной в такой необычный и простой музей. Сбылась мечта Барлаха, который вздохнул когда-то в этой, тогда запустевшей, часовне: «Здесь моим произведениям жилось бы неплохо». Дерево и камень еще раз ожили под рукой человека, еще раз говорят о нашем общем, вечном.
И особенно значительным, красивым здесь кажется то, что говорить их, дерево и камень, научил именно немец, настоящий сын своего народа, тот, которого мы сегодня — и прозаически и очень содержательно — называем активным антифашистом.
«Обо всем этом я давно уже написал...» Так подумалось вчера утром. О чем написал? Да вот, думается, что в той или иной форме, в той или иной мере даже и о том, как меня, бывшего польского солдата, немецкого пленника, теперь советского писателя, немцы возят по той части своей земли, социализм которой щедро оплачен нашей кровью. Точнее говоря, возят они не меня, а нас: польскую узницу Освенцима, ленинградского блокадного подростка и двух белорусских партизан. И возят не просто немцы, а два бывших солдата вермахта, как я узнал вчера, вояки последнего этапа «восточной кампании». Теперь это довольно элегантные, вежливо-молчаливые и даже важные да слегка ироничные шоферы... На эту тему нечто приблизительное писал и я, более конкретно писали уже многие другие. Словом — не ново.
А сегодня, теперь, на погосте и в часовне, мысли эти кажутся мне почти чужими. Что ты написал? Как написал? При чем здесь утомление или вялость, если вот в тему, в сложную, горькую тему, которой не обойти, к которой и я имею свое, личное отношение, перед которой и я чувствую свой долг,— входит еще одно, очень нужное, очень существенное явление?
После «капеллы святой Гертруды» был загородный дом Барлаха в сосновом лесу, жилище и мастерская, на пороге которого радушно встретил нас геноссе Фридрих Шульт, старенький верный друг великого художника, неутомимый пропагандист и хранитель его сокровищ.
Снова скульптуры — с той самой народной простотой, рожденной в страстных поисках, с той самой глубиной гуманизма — до возвышенной тишины и редкой радости в душе...
На одной из тесных площадей старого Гюстрова, в сурово-величественном готическом соборе, грубо говоря, висит на цепях... нет, не висит — парит бронзовый ангел с обличием благородной Кетэ Кольвиц. Еще одно произведение Барлаха, прекрасное свидетельство дружбы двух борцов за светлое будущее, еще одно свидетельство непобедимости настоящего искусства.
А чуть поодаль — мрачно, запыленно торчат старые бескрылые стяги с не простыми, не набожными надписями: «Мир через победу», «С богом за Отечество» и т. д.
Народ, который создал великое искусство, великую, многовековую культуру, народ, который знает, что это значит — утратить их, как он мог, как он может уничтожать культуру других народов?..
А у стен собора — гробницы герцогов да герцогинь, которые здесь, под круто-высокими сводами, «почивают в бозе» до унылости давно, до непристойности роскошно и крикливо...
Как радостно из всего этого старья, из всей аристократично-шовинистической затхлости высвечивается то солнечный лучик из-за туч, такой необходимый, близкий, такой немецкий и общечеловеческий Барлах!
Его «Парящий ангел» вернулся сюда после разгрома фашистов.
***
Еще, и еще, и еще раз открыть для себя человека и уважать его как личность, как еще одно проявление жизни в ее наивысшем выражении.
Известно уже это — и вообще и мне. Однако и повторяется это радостно, и каждый раз делается все яснее.
На днях я почувствовал что-то похожее в дождливом Шверине, когда мы выходили из музея и встретили на ступенях экскурсию — видимо, сельских школьников и их молодую учительницу. Еще одного человека, личность, еще одну интересную загадку.
Я никогда не встречался с нею, она тоже не знает о моем существовании, скорее всего, мы никогда больше не встретимся, но такая мысль, такой интерес, такое чувство уважения к человеческой личности необходимо мне, чтобы чувствовать себя совсем нормально.
***
Мы шли втроем по аллее старого потсдамского парка, в летней полуденной тени дубов и красного бука, в их душистой могучей, вековой разлатости. Миниатюрная Моника, сопровождающая нас, несла раскрытый кулек крупной рубиновой черешни, и мы время от времени на ходу угощались ею, будто пили по глотку, продлевая наслаждение.