— Какие хорошие люди бывают! — сказала наша хозяюшка. По-русски, конечно, с некоторым, почти детским старанием недавней студентки-отличницы. И рассказала, что когда она при въезде в город остановила машину и забежала в магазин, там пожилая фрау, совсем ей не знакомая, просто продавщица, к тому же еще очень занятая, потому что много покупателей, даже на склад, в подвал побежала, чтобы взять для нее вот этот больший кулек. — Какая мелочь, а как приятно, правда?..
И я еще раз — в который уже раз! — приятно вспомнил наше с Володей Колесником давнее путешествие на велосипедах по Гродненщине. Такую вот полуденную июльскую жару, привал около сельмага, в густой тени. Людей нет, в поле все, только дети да куры на песчаной улице. Лавка стоит на отшибе, под старыми липами, возле нее и в ней никого нет, только за прилавком босая, в белом платочке над загорелым личиком чернявая молодка. «Забежала только. В поле пойду. А никто сюда до вечера и не заглянет». Купили мы у нее хлеба, каких-то консервов и про себя, не для нее, вздохнули: эх, теперь молочка бы!.. И молодка побежала, оставив на нас, незнакомых прохожих, всю свою лавку, принесла нам вскоре кувшин холодного, из погреба, молока и ни за что, как мы ни упрашивали, не согласилась взять деньги. Еще и подождала, пока мы опорожнили кувшин.
«Память о доброте оживляет красоту природы». Так черкнул я вчера в блокноте, почти на ходу, для памяти, отстав на минуту от моих спутниц.
Для памяти? Разве ж такое забывается? На чужбине, вдалеке, вспоминаешь его с особым удовольствием. И мир кажется светлее.
***
Цвингер и Грюнегевельбе обрушили на голову и сердце такую пропасть произведений искусства сразу, что тут не удивительно устать и отупеть для восприятия.
Даже мадонна Рафаэля не произвела ожидаемого впечатления. Недавно прочел у Ружевича, какое восхищение этой картиной высказал Мицкевич. Из дней детства вспоминалось, что о ней писал Жуковский. Да и сам я в «Птицах и гнездах» не придумал впечатления, произведенного на меня, деревенского подростка, даже нецветной репродукцией. А позавчера удивился, что этот всемирный шедевр — не всколыхнул меня. Показался даже перегруженным. Впрочем, фигуры папы Сикста и святой Варвары давно казались мне лишними. Мадонну всегда хотелось и приходилось «вынимать» из этого окружения, просто не желая видеть никого, кроме нее.
Впрочем, многое в Дрезденской галерее надо было бы смотреть обособленно и спокойно.
Перед портретом некоего, не безымянного, барона вспомнил Шверинскую галерею, конкретно — бой петуха с индюком. Подумалось невольно, что лучше уже тот бой, чем эта тупая самонадеянная маска.
Бой петуха с индюком — большое, импозантное полотно — напомнил мне, между прочим, один исторический поединок, тоже картину. Вспомнились и другие поединки. Индюк и петух так и воспринимаются как сатирический намек, а не просто забава свободного, неголодного художника.
Содержательными, нужными кажутся во всех галереях, где я уже здесь побывал, многие пейзажи. Что-то похожее на настоящую музыку.
От греческой мифологии к христианским легендам искусство средневековья перешло с выразительной классовой последовательностью. Даже Христовы ясли выглядят... ну совсем-таки аристократически пристойно.
***
В центре Дрездена много зеленых полян — там, где прежде были улицы, окна, дворцы, храмы... Стоят еще руины и чернеют обгоревшие дома, которые выжили в февральскую бомбежку 1945 года.
Потому что бомбили не мы, а американцы, немцы рассказывают нам об этом охотнее, чем о берлинских «полянах»,— как бы прося сочувствия, как бы не помня наших руин и жертв...
Стали ли эти руины хоть в какой-то степени надлежащим уроком или же, в силу проклятой инерции, будут подкреплением для дальнейшего, нового, еще более бесчеловечного национализма?
Вспомнился обед в потсдамском летнем ресторанчике, под благословенной, после зноя, сенью душистых лип. Как и всюду на свете, милая малышня. А к отцам за столами, к пожилым мужчинам, молодость и зрелость которых началась в войну, я невольно, с точностью яркой, болезненной галлюцинации, примерял мундиры, автоматы и каски — к лысым и седым головам. Словно позабыв, в какой половине Германии я нахожусь, с отвращением, ужасом и чувством успокоенной мести видел тех, кто были у нас в качестве победителей и — значительно позже — побежденных...
Сегодня с крутой орлиной вершины крепости Кёнигсштейн смотрел на уютные краснокрышие деревеньки в зелени садов, на полевую и лесную красу долин и пригорков над величественной, исторической и песенной Эльбой.
И опять представил, что и отсюда, из чарующей Саксонской Швейцарии, люди ходили далеко — жечь стариков и детей в каком-нибудь большем или меньшем Освенциме, большей или меньшей Хатыни, в нашем наднеманском Новом Селе...