Ульи молчат. Только у летков старательницы снуют да немного летают. Кажется, вялые от волглой пасмурности. Сколько тут звона бывает при солнце! А сколько меда — для всех! Наивное, приятное, будто новое ощущение.
Впервые узнал здесь, когда сидели за столом, что последняя чарка называется расходу́хой. Старик расшевелился, много рассказывал о своей охоте при царе, при панах и теперь. Зайцы да куропатки — кто ее, ту мелюзгу считал? Были волки, дикие кабаны, лоси, было браконьерство, были премии, всякая свежина. Был и до сих пор еще остался азарт.
В этой столетней избе, крепкой еще на десятки лет, при огромной, как жернов, ковриге хлеба своей выпечки, при чарке, так сказать, подпольной, но живучей да с медом, подумалось и такое. На нашей земле белорусской, не такой уже и большой, старательно, в густую клеточку, прочесанной тракторами да автомашинами, исхоженной мелиораторами да геологами, низенько облетанной сельскохозяйственными самолетами, можно, оказывается, наткнуться и на такой старосветский хутор, на такого извечного деда. Хоть Чорному его, хоть Короткевичу — в самый густой «несовременный» роман.
В заключение нашей встречи мы фотографировались. Потому что и солнце очень кстати показалось. Дед стал там, где его попросили стоять,— на фоне сада с ульями. По обе стороны — дочки, тот остаток семьи, что сохранился в доме. Пожилая, подвижная хозяйка и симпатичная студентка мединститута. А впереди — внучка, светленькая непоседа. Но здесь, по примеру старших, она успокоилась, застыла, перестала даже улыбаться, для большей уверенности шмыгнув носом.
Только студенточка улыбнулась в самый последний момент. Немного кокетливо. Ну, а как же без этого?...
***
В семь часов, проспав, пошел для прогулки со спиннингом.
Царство мглы и росы. Вскоре сквозь толщу мглы показалось солнце — бледный, тусклый диск. Хорошо шлепать в резиновых сапогах вдоль низкого берега по воде, что еще все большая после дождя, хоть и убавилось ее заметно.
Вертя катушку, заметил в аире... какой-то (досадно — не знаю какой) цветок на высоком тонком зеленом стебле. Целый букет, корона бело-фиолетовых цветочков. А на ней — окропленная росою сетка паутины, красивая, как снежинка.
Только вчера с обеда распогодилось, а как они, пауки, успели здорово отметить этот праздник!
Часа через полтора, возвращаясь домой по росному и уже только слегка мглистому царству, паутины-снежинки видел на маленьких елочках, на стройных кустиках можжевельника, на вереске... Поработали вчера пауки!
***
Радостный клекот аистов — высоко-высоко над нами. Даже улыбнешься, снова и снова услышав. Как бы заражаешься их настроением: «Ах ты, бог мой, как весело!..»
В старице, на открытом месте, и дальше, в ольшанике, сразу, дружно загомонили лягушки. Как по команде. «Чтоб вы подохли, вот разошлись!» — сказал бы веселый дядька. В первый раз, как только мы пришли после завтрака на берег, начало этого гомона совпало с голосом радио, потому что кто-то у дома как раз тогда включил на столбе репродуктор. В другой раз, после аистиного клекота под облаками, в солнечной надречной тишине, лягушки рванули свое «аллилуйя», опять совсем неожиданно и дружно. Даже мы с другом захохотали, каждый у своей заводи.
Первый раз слышу такие причуды, такую капеллу.
***
Вчера лягушки знали, зачем подымали гвалт. Снова холод, снова не клюет. Снова думается о далеком родном доме, где уже, видимо, скучает твой письменный стол...
1970
СЕНТЯБРЬ
Дубовые бочки — звонкие, литые — крепко стоят на земле. Корзины, зеленые — лозовые, и белые — из коренья. Сита напоминают запах свежего помола, дежки — горячий, масляный дух оладьев. Телеги, ящики, мешки, в которых поросята. Кругом неутихающий, неумолимый поросячий визг. И необходимый смрад. Грузовые машины стоят отдельно, легковые и мотоциклы — отдельно. Сельповские грузовики с разноцветной пестротой ширпотреба — от газовой косынки до черных непобедимых сапог. Связки и низки сухих грибов. Сколько труда и радости, красоты родной природы в этом сильном, здоровом волнующем аромате! Сало — горбылями. Крупные светло-коричневые яйца. Желтенькое масло.
— Оно у вас вкусное?
— Не-е-а.
— Я нюхом узнаю́.
— А я так его ни нюхом, ни слухом не знаю. Вот ем себе, сколько живу, от одной коровы.
Хитрая, расторопная, сдержанно веселая женщина. Почти молодайка, а уже красные ботики хочет купить не себе, а дочке.
Яблоки, груши, сливы!.. Кладя на весы, тетка (другая, уже постарше) не очень-то ловко старается выбирать помельче. Да и вешает по-аптечному. А у дядьки, менее прижимистого, но бывалого, более поэтическое отношение к жизни.