Не сомневаюсь, читатель уже почувствовал, что за цитированными страницами стоит подлинный жизненный опыт самого писателя. «Мой опыт — мое достояние, — пишет Брыль, — и оно давалось мне нелегко».
Янка Брыль пришел в советскую литературу как западнобелорусский писатель. Он успел познать и испытать много такого, о чем все мы, и в том числе его литературные сверстники, которых у нас принято называть ровесниками Октября, знаем лишь понаслышке и из книг: ранние тяготы крестьянского труда и национальное унижение, невозможность получить образование, отсутствие какого-либо выбора жизненной деятельности, безжалостные законы собственнического строя. Испытал службу в армии государства, которому не был ничем обязан, и отчаянье от невозможности защитить землю, с которой был связан многим.
В немецкий плен Я. Брыль попал как солдат польской армии именно в то время, когда произошло долгожданное воссоединение Западной Белоруссии с Белоруссией Советской. Первый побег закапчивается неудачей: его ловят уже на польской территории при ночной переправе через реку, отправляют в «штрафкомпани» — концлагерь для военнопленных. Однако осенью 1941 года, когда Белоруссия была уже оккупирована, Брыль бежит вторично и на этот раз добирается до родной деревни. Здесь, у себя дома, он снова оказался вне закона, ибо в любой момент мог быть схвачен и, в лучшем случае, снова отправлен в Германию. Но он ведь знал, куда бежит и зачем. Вскоре у него завязываются связи с партизанами. Два года он помогал им как связной, а затем, приняв участие в разгроме гарнизона в своей деревне, ушел в лес. Таким образом, биография Янки Брыля слилась с биографией его ровесников.
И люди, и словари слово «судьба» чаще всего толкуют как стечение обстоятельств, как долю, участь человека, не зависящую от его воли, его усилий. Но не зависящее от человека стечение обстоятельств, участь — это скорее только биография. А вот биография, сплавленная с убеждениями, помноженная на труд, на участие в больших событиях времени, — это уже судьба. В данном случае — и человеческая, и писательская.
Максим Горький много раз повторял, что только сопротивление окружающей среде создает человека. Писателя Янку Брыля создало не только упорное сопротивление окружающей среде, но и рано определившееся желание писать, осознание своего призвания.
Как с чисто крестьянской конкретностью говорит об этом сам Брыль, пришло это «раньше, чем научился хорошо косить». Уже с 14 лет он жил напряженной, осмысленной жизнью: работал за взрослого, много читал, упорно занимался самообразованием, жадно искал в книгах указаний, как жить. О том, как непросто это было в условиях глухой западнобелорусской деревни, Брыль рассказывает в «Думах в дороге». Первым наставником в жизни и творчестве стал Л. Толстой. Герой оставшейся неопубликованной повести Брыля военных лет «Солнце сквозь тучи» так говорит об этом: «Кто, как не он, научил нас отличать меньшее зло от большего, любить мозоли и все простое, правдивое, реальное в жизни, не оставаться равнодушным к тому, что достойно любви, здорово ненавидеть, смеяться очищенным братской любовью смехом?.. Кто, как не он, научил нас очищающей беспощадной самокритике… кто научил нас радости общественной работы, подвига и верблюжьей выносливости, умению жить в тяжкой беде запасами собственного духа?..» Кто, как не Толстой, добавим от себя, внушил крестьянскому сыну, с ранних лет остро обеспокоенному вопросами о смысле жизни, о назначении человека, о мере добра и зла, — убеждение в высоком предназначении литературы, в радостной обязанности писателя умножать количество добра и света в мире. Конечно, к этому же убеждению вели и Чехов, и Короленко, и Гаршин, над чьим «Сигналом» подросток Брыль «задыхался от слез», но Толстой был первый среди них.
А главным учителем «крестьянского самоучки» была, конечно, жизнь западнобелорусской деревни 30-х годов. Она кипела недовольством, то и дело взрывалась революционной и национально-освободительной борьбой, ставила свои острые моральные и социальные проблемы, которые упирались в необходимость разрушения старого и возведения нового.
Первая книга Янки Брыля «Рассказы» увидела свет в 1946 году. В нее вошло то, что автор посчитал лучшим из написанного им до армии, в 1937–1938 гг., и после возвращения из плена, — четыре рассказа и маленькая повесть. Это была книга вполне самостоятельная, выношенная и цельная. Недаром все, что было в ней напечатано, «живет» и поныне — читается, переиздается. В этой первой книге нетрудно разглядеть корни — идейные, тематические, стилевые — всего последующего творчества писателя.
В «Рассказах» Брыль писал о том, что он любил в близком, единственно родном ему деревенском свете, и о том, что он в нем ненавидел: о тяжкой бедности и сопротивлении в душе своей доле трудового крестьянина, о его стремлении к жизни не только лучшей, но и более высокой («Как маленький»). О горячем желании лучшей части крестьянской молодежи учиться, чтобы участвовать в деле создания национальной культуры и народного просвещения («В семье»), О жестокой, звериной сущности собственничества и душевном убожестве «хозяина жизни» кулака, «животного человека», который глух к красоте мира и к душе другого человека («Марыля», «Праведники и злодеи»).
Своеобразным морально-эстетическим кредо первой книги Я. Брыля представляется мне рассказ «Как маленький».
Имени герой этого рассказа не имеет (что скорее всего не случайно) — он просто дядька, как называют в белорусской деревне мужчин средних лет. Придя утром в гумно, в восхищенном удивлении останавливается он перед сетью, которую протянул от стрехи к пучкам льна паук: «Мигает, смеется веселое солнце, рыжеватым золотом играют головки и стебельки льна, сетка блестит цветами радуги, каждая ниточка отдельно». И крестьянину делается как-то не по себе — жалко разрушать красоту и труд паука. «Ты, отец, всегда как маленький, — укоряет его жена. — Он себе, а мы себе».
Работая, дядька вспоминает всю свою горькую бедняцкую, жизнь, вспоминает, как погорел недавно и ездил в весеннюю распутицу по соседним деревням просить солому, чтобы покрыть крышу: «Зло стегает кобылку и слушает, как его телега на деревянном ходу скрипит по колдобинам, в которых то хлюпает вода, то хрустит ледок, как щемят его мокрые ноги и ноет от голода нутро, как кричат над болотом книговки, такие же, должно быть, голодные, бесприютные и злые.
Эх ты, доля наша, доля чубатая!..
Но почему же это, братцы, отзывается в сердце чужая боль, хоть бы себе и малая? Почему не хочет подняться рука, чтобы разрушить чужую, сотканную нелегким трудом паутину?.. Почему он всегда «как маленький», как Ганна говорит, только увидит пли услышит красивое, как готов смотреть на него, любоваться и слушать, раскрыв рот, забывая обо всем на свете, даже о доле своей, даже о том, что самого его не жалеет никто?..»
В этом рассказе впервые у Брыля проявило себя столкновение двух непримиримых чувств, двух исключающих одна другую эмоциональных оценок мира: восхищения красотой жизни и возмущения ее несправедливым устройством, столкновение, которое делало таким напряженным лиризм ранних произведений писателя. Почти в каждом из них встречали мы людей того же душевного строя, что безымянный дядька. Это характеры яркие, колоритные, одаренные незаурядным эстетическим чутьем, художнической, творческой жилкой. Таков горбун портной Лапинка из «Праведников и злодеев», все богатство которого — золотые руки, доброта да острое слово. Таков Павлюк из рассказа «Мой земляк» — отличный рассказчик, известней на всю округу лгун-виртуоз, завзятый рыбак и охотник. Люди того же типа — герои повести «В семье», своеобразной хроники духовной жизни одной крестьянской семьи, семьи необычной, где наряду с бабушкиной сказкой звучит книжное слово, где и сами пробуют писать, рисовать.
«Как маленький», — говорят об этих героях то сам автор, то их близкие. Писатель в свою оценку вкладывает гордость за людей, которые умеют радоваться жизни и видеть ее красоту вопреки горькой доле, нужде, уважать чужой труд и сочувствовать чужой беде вопреки собственническому укладу жизни с его моралью обособленности и равнодушия: «ои себе, а мы себе». В этих словах, когда их произносят близкие героям люди, — чаще всего упрек, насмешка, осуждение. Им, замученным нуждой и трудом, погруженным в каждодневный нелегкий быт, восхищение красотой, беспокойство за других кажутся ненужным чудачеством, неизжитыми проявлениями детства, бесполезными и даже опасными для практической жизни.