Да, соучастником, потому что тебе оказали доверие, даже хотели просить у тебя помощи. И пособником, так как ты будешь теперь бояться, что он, Мукосей, расскажет, если ты не будешь молчать…
Стой! Машина? Сюда?
Да, с большака на Углы сворачивает легковушка.
Адам.
Что ему сказать? Напросился, а что сказать? И зачем? Хотя он крепкий человек, хотя он и друг, горой стоявший за них в трудный час, хотя к нему и потянуло утром… Должно быть, сгоряча.
Он стоял за них, за них с Алесей. А что он сказал бы… что скажет теперь? И та ли это беда, которой надо делиться?..
Когда они, пешеход и машина, встретились на развилке перед Углами, Буховец, как всегда неутомимый, выкатился из «Победы» и деловито спросил:
— Ну, что там у тебя, Живень, снова приключилось? Говори.
Леня еще раз и окончательно понял, что говорить с Адамом, как он утром хотел, ему уже не хочется. Однако начал, как бы бичуя себя:
— Я, брат, ступил в глубокую грязь. Думал даже, что сам и не выберусь. Прости, друже, но я решил… не морочить тебе голову…
— Ну что ж, если б я знал…
— Адам, что ты? Нет! Я расскажу, я все тебе расскажу… Но попозже. Давай поехали.
— Куда?
— А куда хочешь. Мне все равно.
— До смерти останешься чудаком!.. Садись вперед. Нет, давай вместе, на заднем. Михаль, домой!
Молчание. Потом сквозь гул мотора:
— Тебе, Живень, не бригадиром быть, а каким-нибудь, скажем, поэтом…
Снова молчание. На этот раз долгое.
«Ха! Додумался! — горько, однако уже с чуть заметным и неожиданным облегчением думает Леня. — Одно мне надо — не жалеть себя, не любоваться собою, не летать… не падать так низко!..»
НА ВСЕХ ЯЗЫКАХ
Перевод Д. Ковалева
Летим над океаном. Десять тысяч метров.
Вверху — голубизна. Внизу — туманно-пепельные тучи. Меж голубизной и тучами, сзади за нами, — вечерняя заря. Черное крыло самолета. Вспоминается Рерих.
Ночь. Непроглядная бездна за окном. Только каши отражения на стекле.
Немного погодя — вестница утра — одинокая звездочка. Опять рериховская заря, уже с востока. Опять черный меч — крыло. Внизу — опять серый настил туч, под которыми все еще океан. Меч, ближе к окну, исподволь начинает поблескивать. Зарю заволакивают облака.
Светло-пепельный цвет туч под нами напоминает то густую шугу на воде, то недавно остриженную овчину.
Заря разгорается. Стала образовываться огромная раковина — из неба вверху и мраморных туч под нами.
Солнце!
В подвесной колыбели проснулся черноглазый французик. И, с волосатой головкой на мамином плече, поплыл по проходу над пассажирами. Черные глазки смеются…
И хочется на всех языках сразу сказать ему:
— Доброе утро!
НЕ ИСЧЕЗАЙ
Перевод Д. Ковалева
Они не могут налюбоваться друг дружкой, дочь и мать.
Не виделись три года… Нет, более тысячи дней и ночей! Ровно столько, сколько их город был под врагом.
Военный год на службе засчитывается за три. Фронтовику. Детям и матерям, которых в то время разлучили, надо бы считать приблизительно еще раза в три. Время ожидания, тоски, неизвестности…
И вот они вместе.
Исхудавшие Зинины ручки — на маминых плечах, а носик то и дело тепло тычется то в одну, то в другую мамину щеку.
Может, сверх меры этих ласк, может, напрасно мать ежедневно одевает малышку сама? Ведь Зина ж выросла за это время до первоклассницы.
— Ой, вспомнила я, вспомнила, мама!..
— Что? Да не висни ты, стой себе хорошо. Что ж ты вспомнила?..
— Еще когда тебя не было, когда ты была в э-ва-ку-а-ци-и. Видишь, я уже это слово сразу выговариваю! Когда мы только с бабулей жили. Когда еще в Минске были фа-шис-ты… Мама! Ну, мама!..
— Что, что, солнышко мое?..
— А это у всех мам и у всех дочек глаза такие самые?
— Ну, не всегда.
— Так почему ж у нас с тобой такие синие?
— Говори ты, дочушка, об одном. Идти уже надо, а ты… И я тебя люблю. Ну ладно, хватит. Так что же тебе снилось, когда меня не было?
— А ты мне снилась, мама. Не один раз, а много. А один раз так: будто я тебя вижу… Издалека, не изблизи вижу. Но знаю, что это ты. Как только ты идешь — и я иду. Как только я побегу к тебе — и ты убегаешь. А потом я крикну: «Мама!..» — и ты сразу исчезаешь… Ой, а слезы твои так щекочутся, я сейчас чихну… А может, мне не один раз так снилось, а много?.Ну, мама!..
Они не виделись много-много лет.
ЗВЕЗДА НА ПРЯЖКЕ
Перевод А. Островского
Двор окружен тремя высоченными домами. Для взрослых они — просто пятиэтажные. А попробуйте посмотреть на них снизу, от самой-самой земли!..
Взрослым открыта дорога и в тот подъезд, через который выходят на одну улицу, и в те ворота, через которые въезжают сюда с другой улицы машины» А ребятам, — ну, тем ребятам, которые гуляют уже без бабушки или мамы — на улицу со двора выходить не разрешается.
Правда, и тут, на дворе, много интересного. И гаражи, и деревья, и куча песку у забора, и две собаки: Лайка из красного дома и Шарик — того Алеши, который старший брат Гарика и называется Второгодник.
Но что станешь делать, если уже не лето, и уже не осень, и еще не зима. И песком уже не поиграешь, и листьев, даже желтых, на деревьях нет, и снег никак не пойдет.
А самое плохое… Нет, самое хорошее! Словом — это музыка, что доносится оттуда, где за высоченными стенами домов площадь и памятник, а на площади стоят или ходят солдаты. Это — военный оркестр, и он готовится к Октябрьскому параду.
Хорошо тому, кого уже пускают одного на улицу и на площадь! Он там увидит не только солдат в серых шинелях и серых ушанках, не только их блестящие, голосистые трубы. Когда над площадью грянет веселый марш, с деревьев в сквере игриво посыплется первый иней, а седой дедушка, который, кажется, еле плетется по тротуару, и тот станет постукивать палочкой в такт.
Хорошо тому, кто уже вырос!
Вообще считать себя большим каждому приятно. Даже мальчик из красного дома, — в черной шубке, из которой заметно выросли его топкие ноги в синих облегающих штанишках, и руки всегда без рукавиц, — даже он считает себя большим. Так и говорит частенько: «Когда я был еще маленький…» А самому не так давно пятый год пошел.
Особенно взрослым он себя чувствует рядом с трехлетним пузырем в теплом пальто и с румяными щечками, что так и выпирают из цигейковой шапки, когда она завязана под подбородком.
Это друзья. Они всегда вместе.
Тот дядя Толя, который Светланин папа и живет в одном подъезде с Шариком, когда идет домой или на улицу, всегда останавливается возле них и говорит меньшему:
— Здорово, Саша!
— Я не Сяся.
— А кто же ты?
— Я Мися.
А старший, не дожидаясь вопроса, добавляет:
— Он — Миша, а я, дядя, Юрка.
— Ну? — удивляется дядя Толя. — Хорошие вы ребята, если объективно говорить. И оба.
Еще и руку пожмет тому и другому. А у самого рука большая, сильная, теплая!..