Сегодня наши отношения сделали шаг вперед. После ее коварного удара я был просто обязан дать ей честное объяснение.
— Батыг умер, — сказал я не оборачиваясь, нарезая филе крупными кусками и бросая его в уже кипящий соус. — Упал с высоты. Три дня назад. Очнулся я. Тело Батыга, душа Маатхотепа.
— Переселение душ⁈ — восторженно вздохнула она за моей спиной. — Она существует!
— О, да, — ухмыльнулся я. — Еще как.
— А Манхотеп это…
— Маатхотеп.
— Египетское имя? Твоя душа из древнего Египта, да?
— Нет, ученица. В те времена, что я родить… родился, еще не было никакого Египта. Моя родина — Стигия.
И я стал рассказывать ей о земле над которой солнце плавится в раскалённом небе, а после стекает золотыми реками по чёрным водам Стикса. Где пески поют древние песни богам, забытым остальным миром. Я говорил о великих городах, чьи зиккураты пронзали небеса подобно каменным копьям, брошенным в лицо самому времени, о Луксоре с его тысячей храмов, где каждый камень пропитан кровью жертв и шёпотом заклинаний, о Кеми, чьи стены помнят поступь великих царей, что повелевали жизнью и смертью одним движением брови.
Я описывал ей базары Шема, где торговали не только шёлком и специями, но и тайнами, и душами, и самим будущим. Где каждый купец был магом, а каждый маг — королём в своём маленьком царстве иллюзий.
И я говорил о тёмном наследии моего народа — о жрецах Чёрного Круга, что плели сны из чужих кошмаров и вырывали секреты из мёртвых губ, о битвах с гиперборейскими колдунами, чьи ледяные бури разбивались о нашу ярость, словно волны о скалы, о войнах с киммерийскими варварами, что приходили с севера с топорами и ненавистью в сердцах, и уходили с позором и проклятиями на устах.
Я рассказывал о том, как Стигия стояла тысячелетиями, пока другие империи рождались и умирали, словно сезонные цветы, о том, что наша сила была не в оружии и не в богатстве, но в знании. Темном знании, кровавом и опасном знании. И когда я закончил говорить, то почувствовал на щеках знакомую ласку жара пустыни.
Или он исходил от кастрюли с харашем?
— Ужин готов, накрывай на стол, — сказал я.
Повернувшись, встретился взглядами с Алиной. Она выглядела одновременно впечатленной и недоверчивой.
— Ты это все придумал, да? — спросила она. — Стигия… Не было же такой страны в древности. И этой, как ее, Гипербореи. Ай! Ты чего! Больно!
Тяжелая ложка ударила ее прямо в лоб. Довольно сильно, может быть даже шишка останется.
— Ты можешь пытаться убить меня, ученица, — произнес я наставительно, аккуратно кладя ложку рядом с ней. — Это нормально — всего лишь экзамен твоего роста. Но никогда не обвинять меня во лжи. Никогда. Поняла?
Потирая лоб, девушка неуверенно кивнула. А когда я, удовлетворенный проведенным уроком, сел за стол, вскочила, и стала накладывать аппетитно пахнущее варево по тарелкам.
Я любил есть. Всегда. И потому, когда тарелка хараша была поставлена передо мной, не думал больше ни о чём, пока с ней не расправился. И со второй тоже. Ни о тактике со стратегией, ни о врагах с союзниками, ни даже о коварной ученице, что пробовала меня сегодня на прочность. Просто ел и наслаждался вкусом — острым, пряным, обжигающим нёбо и согревающим грудь изнутри.
Вообще, никогда не понимал аскетов. В Чёрном Круге их было не меньше половины — надменных жрецов, что морщили носы над жареным мясом и презрительно называли еду «лишь топливом для плоти». Словно плоть — это какой-то досадный придаток к их великому разуму, а не сосуд, в котором этот самый разум обитает. Да, еда — топливо. Но как же эмоции? Как же ощущения? Как же эта палитра вкусов, что танцует на языке, словно наложница в экстазе? Как же хруст свежей лепёшки, ломающейся под пальцами, или густой аромат соуса, впитавшего в себя все специи жаркого Востока? Жрать без удовольствия — это всё равно что плести заклинания без страсти. Технически возможно, но зачем тогда жить?
Впрочем, рабов желудка, что составляли вторую половину жрецов Сета, я тоже не понимал. Тех, кто превращал каждую трапезу в ритуал чревоугодия, кто набивал пузо до одышки и запивал вином до беспамятства, забывая, что за пиршеством можно пропустить удар в спину или яд в бокале. Они жили ради еды, а не ели ради жизни.
Баланс — вот путь мага. Есть с наслаждением, но знать меру. Пить с удовольствием, но помнить, что завтра может быть битва. Наслаждаться плотью, но не становиться её рабом. Это правило служило мне верой и правдой три тысячи лет назад, и я не собирался менять его в этом странном мире бетона и стекла.
Алина смотрела, как я опустошаю вторую тарелку, и в её глазах читалось что-то среднее между ужасом и восхищением.