Дракон чуть приподнялся над землей. Кончик его хвоста задрожал – древний зверь предвкушал предстоящий стремительный полет.
– Прощайте, малыши, – зазвенел, запел медный голос Мемфиса. – Прощайте!
Серебряная стрела чиркнула воздух, и спустя миг в ослепительно-синих небесах уже извивалось огромное, сияющее тело гигантского древнего змея.
Гирадо изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, но это у него не очень-то получалось. В подземелье он ежился, и все время оглядывался по сторонам, как будто ожидал нападения страшного чудовища.
Ничего не происходило, и это, как с насмешкой подумал Конан, еще больше пугало маленького стигийца. Смуглые тонкие пальцы постоянно перебирали амулеты, ощупывали то один, то другой мешочек с колдовскими зельями. Губы то и дело принимались шевелиться, бормоча заклинания, но ни одно из них стигиец не договорил до конца.
– А что, – обратился к нему Конан, – душно было тебе спать под землей?
Гирадо посмотрел на своего спутника большими темными глазами, расширенными от ужаса.
– Поначалу я вообще ничего не понял, – признался он. – Просто заснул. Земля забила мне рот и нос, но я не умирал. Тяжело и мучительно спал. Такое иногда случается, когда тебя давит тяжелое одеяло…
– Давит одеяло! – фыркнул Конан. – Чего только не услышишь, общаясь с цивилизованными людьми!
– Легко тебе говорить, верзила. – обиделся стигиец.
При виде могучей, бугрящейся мышцами фигуры варвара трудно себе было представить, что его могло «давить» одеяло. Однако хрупкий стигиец – другое дело. Какая-нибудь баранья шкура или набитый войлоком матрас вполне могли сжать его грудную клетку и вызвать кошмары.
– Ладно, не обижайся, – миролюбиво отозвался Конан. – Лучше продолжай. Интересно.
– Мне снились страшные вещи. Отрубленная голова моего брата, превращенная в рубин…
– А разве твоему брату отрубили голову? – удивился Конан.
– Это же сновидение! – объяснил стигиец.
– А разве оно не пророческое или что-то в этом роде?
– Нет, просто сновидение. Только страшное.
– Нет ничего страшного в отрубленной голове, – заявил Конан. – Я самолично отрубал головы и могу тебя заверить, что нет ничего более мирного, молчаливого и безопасного, чем…
– О боги! Я говорю о своем брате! – возопил стигиец.
– Ты ведь его даже ни разу не видел, насколько я понимаю.
– Неважно. Мы с ним одной плоти. Словом, я не буду тебе больше ничего рассказывать…
Чуть помолчав, Гирадо добавил.
– И эта красная, полупрозрачная голова имела мое лицо. И она пыталась мне что-то сказать, но ее губы были скованы рубином.
– Как это? – заинтересовался Конан.
– Я хотел сказать: она была рубиновая и потому не могла шевелить губами.
– Красивый сон, – помолчав, оценил Конан. – А потом?
– Потом ты начал меня трясти. Рубиновые грезы рассыпались, я увидел серенький свет и твою физиономию. Но этот дракон! Как ты сумел завоевать его уважение?
– Что-то я не заметил, чтобы старый Мемфис проявлял ко мне уважение! Просто мы с ним поболтали. Точнее, я поболтал с неким сварливым старикашкой, который бродил по этой пещере и случайно плюнул в изображение бога… или в самого бога. А вот и он!
Они вошли в подземный зал с озером, посреди которого на каменном лотосе восседала прозрачная статуя божества.
Теперь, когда полнолуние миновало, капли с потолка падали реже, и статуя сделалась меньше. Конан предположил, что к новолунию изображение божества (или же само божество – этого он так до конца и не понял) становится совсем маленьким. Тем не менее глазам путников предстала довольно внушительная картина: почти совершенно прозрачный бог, застывший в спокойной, отрешенной позе, глядел на них из-под полуопущенных век равнодушно и слепо; на холодных, выпяченных губах застыла полуулыбка, которая в любое мгновение, казалось, может обернуться злобным оскалом или приветливым смешком.
Отраженная в неподвижной черной водной глади, статуя казалась двуглавой.
– Клянусь Бэлит! – шепнул стигиец. – Здесь жутко!
– Пока он не шевелится, все в порядке, – отозвался варвар, пожимая плечами. – По мне так, все статуи богов ничего не стоят, пока они остаются статуями.