Пролог
Сегодня я опять ничего не ел. Пусть голод и дальше мучает меня, сейчас это наименьшее из зол. В комнате по-новому красиво: я чуть-чуть передвинул шкаф, тот самый, высокий. Гремел всю ночь, последние силы оставил вместе с этим шкафом, ну да и бог с ними.
Моя воля больше не протестует, а посему и силы ей не нужны, протестует только наименьшая часть меня, но и её можно заглушить; знаешь, я частенько этим занимаюсь. Сяду на пол и медитирую. В последнее время я делаю это чаще, чувствую приход чего-то.
Опять отвлёкся, что на уме, то и на языке, а надо бы что-то позитивное писать. Хм-м-м, из позитивного только то, что один из прутьев на решётке разрушился совсем: я подозреваю коррозию: ветра, пески – все дела. Решётка-то старая, мог бы и новую купить. Но если так дело пойдёт, то мне сидеть тут ещё добрых сто лет, пока она вся не развалится. Стараюсь не думать об этом.
День скоро закончится, настанет время неприятных мыслей, среди которых есть место и сожалениям. Конечно, я жалею обо всём, я сам виноват, что оказался здесь. Закономерный итог моих поспешных решений и глупых поступков: я часто думаю, как сложилась бы наша жизнь, если бы я тогда не пошёл на поводу своих чувств. Я обязательно напишу об этом, пусть хотя бы на бумаге я буду счастлив.
Ты иногда приходишь, интересно, придёшь ли сегодня? А если придёшь, что скажешь? Опять будешь молчать и слушать мои монологи вперемешку с молитвами.
Только здесь я начал молиться, раньше не придавал значения этим строкам. А теперь они до конца жизни будут в памяти, я читаю их каждое утро. Жаль нет икон, я бы поставил их в тот угол и всегда знал, где есть то место, где я должен молиться. Неопределённость сбивает с толку, я порой молюсь в кровати, бывает, у окон, у дверей. Это походит на сумасшествие. Наверное, и ты это заметил: неспроста же ты совсем не говоришь со мной, но слушаешь, слушаешь всё, что я говорю, и восхищаешься. А восхищаешься ли ты в самом деле? Посмотри на меня, когда придёшь снова — увидишь, каким сухим я стал. Да, именно сухим, другого такого меткого слова нет.
Пока писал это, заметил, что стемнело. Завтра обязательно вернусь к записям. И дату указывать не буду, вдруг вспомню что-нибудь знаменательное из дня прошедшего, а дата помешает вписать это.
Эта запись была последней в дневнике, найденным следователем на месте преступления
Глава первая
В то утро дождь никак не мог прекратиться. На тротуарах образовались большие лужи, вода текла с крыш оконных рам и деревьев. Дороги города были насплошь залиты дождевой водой, отчего плохое настроение становилось ещё более унылым. Черри смотрел в окно и грустил. Вот уже как три дня он не мог выйти из дома из-за простуды. Это удручало: он выглядел подавленно. Ах, так хочется порезвиться, побегать по улицам или, наконец, попробовать покататься на автомобиле! Благо последний в каком-то роде имелся в его распоряжении с тех пор, как погиб отец. Его Черри не любил вспоминать, всё чаще старался запрятать кусочки воспоминаний глубоко в сознании или выбросить их из головы. Отец был человеком жестоким, за что его побаивались не только домочадцы, но и соседи. Он часто лупил капризного мальчишку, как он сам окрестил сына, и не упускал случая поднять руку на его мачеху Кристину. Свою родную мать Черри навсегда запомнил высокой женщиной с крупными чертами лица и широкими плечами. Она ходила, слегка прихрамывая, но это отнюдь не добавляло ей неуклюжести. Наоборот, её походка выглядела, если можно так выразиться, грациозно и величественно. Она всегда держала осанку и артистично поднимала тонкую бровь, когда ей что-то не нравилось. Когда Черри было семь лет, мать оставила их с отцом и ушла искать счастье с другим мужчиной. Черри всегда хотел, чтобы она внезапно вернулась, назвав свой поступок до смешного глупым, как она любила отзываться о своих поспешных решениях. Но шли месяцы, годы, а она так и вернулась. Зато сразу после её ухода отец женился на женщине по имени Кристина. Когда Черри увидел её, то нашел в ней сходство со старухой. Действительно, в свои 40 с лишним лет она имела морщины и седину, была полной и неповоротливой. К пасынку она всегда оставалась равнодушной, к своему мужу, надо сказать, тоже. Если в первые годы их совместной жизни она и проявляла какую-то нежность и заботу к отцу Черри, получая взаимность, то со временем эти ласки сошли на нет. Кристина была хорошей хозяйкой, любила чистоту и бытовые хлопоты. Оставаясь всегда кроткой и тихой, она не противилась побоям, с которыми столкнулась на третьем году семейной жизни. Муж бил их с сыном за любую провинность. Иногда Кристина могла заплакать, умоляя его прекратить: «Марк, прекрати, прошу тебя» и громко всхлипывала. Но Марк не останавливался. В такие моменты Черри прятался в своей комнате за диваном и старался отвлечься от криков. Если ему не удавалось уйти от разгневанного отца, то он так же подвергался побоям и потом отлеживался на том самом диване пару дней, приходя в себя. Надо сказать, что Кристина ухаживала за мальчиком в эти периоды, как будто заботливо кормила и умывала. Но Черри не чувствовал в её руках заботы, они были шершавые и сухие, отчего прикосновения были неприятными и болезненными. Мальчик не смотрел на женщину, когда она подходила к дивану, чтобы не видеть этих заплаканных глаз и синяков на лице и шее. Он, стиснув зубы, лежал и ждал, когда Кристина закончит свои манипуляции с его телом и спустится, кряхтя, вниз по дощатым ступенькам. После он засыпал.