— Что ж, я немного боялся обнаружить себя попавшим в лапы монстра. И мне было бы крайне неприятно осознавать, что я по собственной воле отдал себя в жертву. Тем не менее, я здесь, я проделал большую работу над собой, прежде чем отправится в путь. Надо заметить, что я оказался достаточно предусмотрительным и оставил для своих домашних записку, в которой изложил сухие факты. Но тебе не стоит переживать, я не упомянул ни адреса, ни лишних имён. Не хочу, чтобы моё крайне обезображенное тело нашли и после всех моих согрешений еще и похоронили его по всем правилам церкви. Если ты маньяк и если ты убьёшь меня, то пусть об этом никто не узнает.
— Не вижу иронии в твоих словах, а значит, ты был убеждён, пусть и на секунду в том, что идёшь на мучительную и жуткую смерть. Ты совсем не любишь себя?
— Можно мне больше не быть откровенным?
Олаф удивленно поднял брови, но ответил:
— Будь по твоему. Не подумай, что я как-либо посмеиваюсь над твоими подозрениями. Будь я на твоем месте, я бы вообще никуда не пошёл, честное слово. А если бы и пошел, то при виде этой квартиры меня бы охватил такой силы страх, что я развернулся бы и побежал бы к чёрту на улицу. — он сам посмеялся над своей этой шуткой.
— Но я не боюсь.
— Это меня радует. Я был уверен, что ты не из пугливых и не ошибся, я редко ошибаюсь на этот счет. И всё-таки, почему ты решил прийти?
— Не пытайся увидеть в этом нечто большее, чем простое любопытство.
— Отступаю. Ты не самый искренний, как погляжу. Но восхищаюсь твоим умением скрывать истинные намерения, ты настоящий притворщик.
— Может быть. Но дело не столько в моих притворствах, сколько в моём неумении распознавать собственные чувства и желания. Порой я действительно не понимаю, что чувствую или что должен чувствовать, действую, словно по наитию, копирую реакцию других людей. Единственное, что я могу ощутить в полной мере и осознать — гнев. Я не вспыльчивый, но когда подступает гнев, я не в силах обуздать себя.
— Интересно. А если я спрошу у тебя, захочешь ли ты избавиться от этого порока и получить нечто важное взамен, ты согласишься?
Олаф был серьёзен, и Черри был поражен тем, какая перемена произошла в нём. В их прошлые встречи Олаф был эмоциональным и грубым, можно сказать, агрессивным. А теперь он стал вдруг таким обходительным и чутким, даже холодным.
Словно надев маску, оставался он в продолжение всего диалога спокойным и говорил ровным тоном. С таким Олафом было проще разговаривать, ведь он стал более предсказуем. Черри даже показалось, что он знает Олафа сто лет и может предугадать любой его жест. Поэтому он расслабился и откинулся на спинку стула, позволил себе слегка улыбнуться и убрал руки от груди. Вопрос не ввел его в замешательство, он быстро нашёл ответ:
— Избавление от порока ведет к приобретению нового взамен. Ты хочешь забрать гнев и дать мне что-то настолько же неприятное?
— С чего ты делаешь такие выводы?
— Закон сохранения энергии. Я не смогу оторвать часть себя и оставить на её месте пустоту. А что может заменить гнев? Он сросся со мной, я был рожден с ним, с ним и умру.
— Какой пессимист! Глупость этот закон, а если верить ему, то можно заметить, что пустое место необязательно заполнять настолько же отвратительной энергией. Что если сделать всё нейтральным? Оставить на месте гнева равнодушие, я имею в виду.
— Тогда придётся заполнить равнодушием чуть ли не половину всего меня.
— Поразительно, какой интересный состав. Но так даже лучше. А сейчас попрошу тишины.
Олаф завел старый проигрыватель, и комнату наполнила музыка. Она не оживила атмосферу, не дала умиротворения, хоть и была способна на это. Кошка выползла из-под кровати, но, увидев гостя, не решилась пройти дальше. Черри сидел неподвижно, вслушиваясь в звуки мелодии и наблюдая за Олафом. Тот лежал с прикрытыми глазами. Наверное, он размышлял над чем-то, а музыка направляла мысли на верный путь. Такое объяснение нашел для себя Черри и был вполне удовлетворён. Теперь время в этой комнате окончательно остановилось, всё застыло. Эта интимная обстановка пробуждала в Черри ранее неизвестное ему чувство, он делался постепенно более откровенным, что сбивало с толку. Наконец, музыка прекратилась, и Олаф спросил, не открывая глаз:
— Что ты собираешься делать дальше? Я имею в виду твое будущее после юности.
— Не знаю, я честно не знаю. Наверное, займусь чем-то, чтобы прокормить себя, и так и буду до конца дней пропадать на тяжкой работе.
— Вот, это уже пугает тебя, не так ли? — Олаф все еще не открывал глаза.
— Ничуть. Я только и видел, что лишения и тяготы, закономерно они переходят ко мне в наследство. Мне остаётся только смиренно наблюдать за всей той серостью, что вторгнется в мою жизнь с наступлением совершеннолетия.