— Я тоже когда-то смирился с приходом в мою жизнь, как ты это назвал, «серости». Какое забавное слово, надо было так назвать кошку, да, Белка? — обратился он к кошке, открыв глаза. Та взглянула на него и исчезла под кроватью, среди множества тряпок и коробок. — Но прошло время, и я понял, что ошибся тогда. То есть, поспешил с решением. Так и жил я с прошлым, так оно и стало частью меня, но я устал. Эх, как же я устал от этого, мог бы ты представить себе, когда вчера не отличается от завтра, когда новый лист календаря ни о чём не говорит, кроме того, что изменилось число. Возможно, изменился год, и на этом всё. Даже с такими скудными изменениями, можно заметить, что время циклично, и цифры в календаре имеют обыкновение повторяться. Это вгоняет в тоску.
— Как по мне, тихая скромная жизнь лучше всяческих изменений.
— Так кажется тому, кто не видел иного.
— Хм. Я бы променял свою жалкую жизнь на застывшую во времени комнату и узкую кровать.
— Рассмешил. — Олаф изобразил улыбку. — Не трагично, но эта комната отражение меня, я не менял здесь абсолютно ничего. Предыдущие владельцы, видимо, оставили такую обстановку для меня, а я и обжился в ней.
— Всё равно это лучше моего дома.
— И ты променяешь его на серость?
— Сказать по правде, я не люблю изменений. Долго привыкаю к ним, но рано или поздно мне придётся принять новый образ жизни, без мачехи, без родного дома.
— Тяжело думать об этом, полагаю.
— Нет. Я уже наловчился, смогу прожить так, как жил до этого. Не люблю драматизировать, и для переживаний повода-то и нет.
Черри откровенничал с новым знакомым, и чувствовал, что тот видит его насквозь. Но говорить о своем будущем ему не нравилось, поскольку эти думы не приносили ничего, кроме тревоги. Да, он соврал и показался равнодушным, в то время как на самом деле был охвачен страхом при мыслях о вечной бедности и одиночестве.
Олаф встал с кровати и подошел к столику с зеркалом. Его Черри сразу и не заметил, настолько всё было в комнате пёстрым и отвлекающим. Далее мужчина привычным движением взял со стола тюбик с мазью и нанёс её на лицо. Растирая мазь, он водил руками по линии скул и шеи, обходил область глаз и брови. Черри заметил на его лбу лёгкие морщины, которые исчезли под слоем мази. Через минуту тон кожи стал светлее, исчезли мелкие изъяны, а глаза стали более заметные. Олаф стряхнул остатки мази с пальцев и расправил плечи. Черри заметил, что он совсем не сутулился, и поспешил выпрямить свою спину.
— Ты, кажется, говорил, что приглашаешь меня читать книги… — неуверенно проговорил Черри.
— Ах, да, забыл совсем. Я это так сказал, затем только, чтобы ты не думал, будто я хочу тебя пригласить невесть зачем. Не мог же я сказать, эй, парень, пойдем ко мне, за жизнь поговорим? Авось ты решишь отказаться от наступающей се-ро-сти. Ну же, чего ты мнешься? Я не маньяк, отвечаю, все чинно-благородно, и пальцем тебя не трону. Да ты не трусь, аж задрожал весь. — Олаф рассмеялся, Черри тоже позабавил его ироничный тон и абсурдность сказанного.
— Вариант с книгами звучит более зловещим. Обычно убийцы предлагают невинные вещи посреди обычного разговора. Так они втираются в доверие. Я в детективах это видел.
— Тогда понятно, почему ты так волновался. Даже записку настрочил, как все было серьёзно, а я и думать не мог, что так напугал тебя.
— Да, у тебя это здорово получилось. Черри почувствовал привязанность к Олафу из-за этого небольшого и теперь забавного секрета, связывающего только их обоих. Это подсказало ему, что с этого момента он может доверить Олафу немного больше тайн, чем кому-либо другому.
— Если хочешь, можешь прочесть пару книг вон с той полки. Они остались от прошлых хозяев, и я не читал почти ни одной. Я не любитель чтения, не стыжусь этого, предупреждая твои расспросы о столь непозволительном упущении. Но могу спросить лишь, читал ли ты «Золотой храм»?
— Хм, не помню.
— Это и не важно. Можешь прочесть, потом скажешь мне, что есть для тебя красота, и должно ли быть тебе жаль уничтожить её. Я хоть и не калека, как Касигава, у меня изъян иного рода, внутреннего. Но думаю, мне близки его рассуждения.
Черри окинул взглядом полку и увидел «Золотой храм». Он взял книгу и сказал, что уже пора идти домой. Олаф, выглядевший уставшим, заметно оживился и помог ему надеть куртку. Он ещё что-то говорил ему, но Черри был погружён в свои мысли. Всю дорогу домой он размышлял о случившемся.
Письмо, оставленное им на тумбочке между блокнотом и расчёской, которой он, бывало, чесал непослушные волосы по утрам, показалось ему кем-то тронутым. Дело в том, что оно лежало совсем на краю поверхности, в то время как Черри точно помнил, что оставлял его подальше от углов, то есть, ровно посередине. Сквозняка не могло быть из-за закрытого окна, да и дверь была прикрыта. Значит, мачеха зачем-то поднималась к нему наверх и увидела письмо. От этой мысли у Черри кольнуло сердце: зачем, в самом деле, она приходила сюда? И как она растолковала его каракули? Уж не приняла ли она на веру сказанное и не вызывает ли сейчас полицию, а может, слегла с инсультом в гостиной, оттого он и не видел её при входе в дом… Любой из сценариев приносил волнения, Черри пожалел о письме. «Не надо было писать эту глупость, и чем я только думал, понадобилась мне эта дешёвая меланхолия, вот придурок! — корил он себя.»