Пьяница всё ещё был у подъезда. Завидев Черри, он приветливо улыбнулся и сказал:
— Нашёл своего олуха? То-то он тебя так осчастливил, даже интересно, чем же?
— Вам бы опохмелиться.
После разговора с Олафом Черри почувствовав прилив смелости и бодрости. Пьяница завыл и поднялся с лавки, Черри услышал, как хрустнули его колени. Он потянулся, неестественно выгнув локти, и поплелся к двери, западая на одну ногу.
— Жестокий ты. — простонал он. — Я, думаешь, от хорошей жизни пью? Пожил бы с моё, думал бы перед словами…
Черри машинально извинился и пропустил пьяного в подъезд.
На следующий день Олаф встретил Черри в светлой комнате, где он со знанием дела расставил светильники, убрал хлам и даже передвинул платяной шкаф в угол, создав тем самым простор.
— Итак, — сказал он. — Не теряем времени. Садись и слушай.
Черри уловил запах духов. Он распространился по всей комнате, и явно был женский. «Но как это возможно?» — Черри разочаровался и почувствовал укол ревности, какая бывает у детей, ревнующих родителей. Он с надеждой посмотрел в глаза Олафа, желая найти ответ, но там не было ничего. Глаза Олафа были стеклянные.
— Прежде чем что-либо делать, я должен поговорить с твоими родителями, но у тебя их нет. — он сделал паузу, следя за реакцией. Черри оставался невозмутим. — Поговорю с твоей мачехой, попрошу её, чтобы разрешила тебе работать моделью. Не думаю, что откажется.
Затем он взял со стола пудру и повернулся к зеркалу, Черри сидел рядом и смотрел. На столе хаотично были расставлены флаконы, палетки, вата, коробочки и шкатулка. Олаф напудрил нос, отчего тот стал белым, затем аккуратно растер на веках густую краску, лицо посвежело и омолодилось, но при близком рассмотрении были заметны царапинки на скулах, а под бровями трещинки от средств и сухость кожи. Олаф совершал все манипуляции механически, привычно и легко, но движения всё равно получались элегантными и завораживающими. Кончиками пальцев он распределил пудру по носу, затем кистью разогнал её по скулам. Маленькой щеточкой он расчесал густые брови, а затем второй стороной щётки придал им тёмный оттенок. Черри никогда не видел, чтобы Кристина красилась, поэтому очарованный наблюдал за преображением. Он понимал, Олаф хочет показать ему, как и что нужно делать, чтобы поддерживать приемлемый внешний вид. Так обычно гейши красятся перед своими ученицами, чтобы обучить их искусству макияжа.
— Для модели важно внутреннее и внешнее спокойствие. — Олаф потер кончики пальцев друг о друга. — Никаких истерик и скандалов, то есть, это, конечно, можно и нужно, но стоит знать, перед кем притвориться, а перед кем дать волю чувствам.
— Перед тобой истерить нельзя. — догадался Черри.
— Верно. Вообще ни перед кем из старших, а тем более перед директорами и продюсерами. И ещё: если что-то идёт не так, ты должен идти, как всегда. Вот у меня случай был: показ новой одежды, большой зал, крупные шишки. Все идут, как идут, а я волнуюсь, жду своего хода. Меня, надо сказать, тогда впервые взяли на крупное мероприятие, а до этого я по мелким каталожкам катался. Так вот, стою я, трясусь, а обувь у меня высокая, подошва узкая, халтурить нельзя. Но вот мой выход: я со всем, что было внутри, так и пошёл, только лицо посерьёзнее сделал. Ну, как это бывает у новичков, плечи расправил, подбородок задрал и на трясущихся ногах вышел на подиум. Народу — тьма, и все на меня глазеют. И надо же такому случиться, посреди проходки нога моя подворачивается, и я на виду у всех шлёпаюсь на пол. Благо, без травм. Что ж, все смотрят, а показ-то должен продолжаться, ну а я что? Встал, снял обувь, перекинул через плечо и так и пошёл, как положено, не моргнув и глазом. Только после проходки уже, за кулисами, разрыдался дурак, но что натворено, то натворено. Кстати, мой профессионализм потом отметил один важный человек, который видел этот позор. Давно это было, но ничего не поменялось там, уж поверь.
Обычно взрослые, рассказывая о своём прошлом, впадают в ностальгию, расплываются в глупой улыбочке, но не Олаф: он говорил чётко и быстро, словно давая инструкции. Он весь был одним большим механизмом с шестерёнками, рычажками и гайками, и механизм этот работал до того слажено, что Черри невольно восхитился и сам не заметил, как стал еще более привязан к наставнику.
— Скажи, — спросил Черри. — Я могу быть моделью, потому что я высок ростом, но видел я у дверей дома Пьяницу. Он ниже меня, но если бы он был так же высок, смог бы он быть более счастливым, чем есть? Он сказал, жизнь его потрепала, оттого и пьёт.
— Не знаю. — отмахнулся Олаф. — Размер не имеет значения, если не зацикливаться на этом.
Черри такой ответ не устроил, и он решил спросить у Писателя. Тот был на кухне, Черри быстро отыскал его.