— Скажи, Писатель, почему меня рост может сделать счастливым, а Пьяницу нет?
— Ты что, французских сказок начитался?
— Я не сердобольный, но это несправедливо: я не выбирал свой рост.
Черри сел рядом с Писателем.
— Знаешь, меня в последнее время очень занимает вопрос личного выбора. Многих вещей я не выбирал для себя, но они способны определять моё состояние и мое будущее. И порой мне жаль, что жизнь не дала мне быстрых ног как у Симбина, безграничного ума, как у Эйнштейна, а ведь с такими вещами я не прозябал бы здесь.
Писатель поднёс чашку холодного чая к губам и ответил:
— Ты преувеличиваешь, но если задуматься, то можно прийти к таким сюрреалистичным выводам, что голова кругом пойдёт. Ты пока молодой, тебе полезно мозги размять. Пьяница не будет счастлив, получи он твой рост или мою наблюдательность, а почему? — ни к чему ему это, не сможет он по уму распорядиться дарами. Вот если бы, скажем, он родился с этим, то принимал бы это как данность, привык бы слышать от окружения о своем росте, и, глядишь, послушал бы, да и пошел в модели; а ежели ему рост с неба свалится, то он скорее от удивления вперемешку со страхом помрёт, да и от насмешек тоже.
— Если бы мне на голову мозги упали, я бы в миг стал лучшим учёным мира.
— Это ты так говоришь, покуда мозгов, пардон, нет. Никто не знает, во благо ли другим даны их особенности, а не навредят ли они нам, появись они у нас. Пьяница же пьёт не от хорошей жизни: были и у него особенности — танцором он был. Я как-то общался с ним, так он рассказал, что всё детство, юность принёс в жертву ради этой своей страсти, а окружающие только подогревали в нём уверенность и любовь к делу. Такие чудные ноги ему жизнь дала, такие ловкие были они, загляденье. Но вот беда: получил травму, теперь хромой, про танцы ясное дело и думать забыл, спился, похоронил талант. А ни чего другого для себя не видел, всю жизнь в одну сторону смотрел, всё для искусства, всё для танца, а оно вон как вышло. Мне его по-человечески жаль, я ему сочувствие выказывал, но глупец он, раз крест на себе ставит. Я уверен, что был он в своей страсти не более, чем посредственностью, так зачем убиваться тогда? Вот был бы гением… а так, многие ради заурядных способностей от прочих путей отказываются, ну и глупцами выходят.
— Ты ставишь на нем крест; откуда тебе знать, был он гением или нет?
— Вероятность возможной его гениальности настолько низкая, что можно ею пренебречь. — Писатель поставил чашку на стол.
— А разве плохо быть посредственным? Да и слово дурацкое какое-то, оскорбительное.
— Быть среднего ума неплохо, только не стоит себя воображать кем-то большим, чем ты есть.
— Получается, у несчастного Пьяницы нет шансов на прекрасную жизнь…
— Талант мало иметь, его дрессировать надо. Доводить до совершенства, скажем так. Если он этим займётся, то шансы у него будут.
— А как же травма?
— Пусть займётся другим искусством. Травма приковала его к земле, пусть ползает, раз летать разучился…
Черри вышел из кухни в глубокой задумчивости. Ему понравились слова Писателя о том, что талант можно воспитать, довести до чего-то большего и тем самым стать другим человеком, почти гением. Но придётся постараться.
Олаф не заметил отсутствия ученика, так пристально разглядывал он себя в зеркале. Черри тихо прикрыл дверь и всмотрелся в помещение: шторы закрыты, стало немного темнее, Белка объелась пуха из матраса и сидела за тумбой, неприятные тени упали на вешалку, где зловеще висел старый плащ, фигура наставника склонилась над столом, пальцы были вымазаны тональным кремом. Черри не знал, какие выводы делать из своих маленьких наблюдений, поэтому тихо сел рядом с Олафом.
Вечером Черри отправился домой. Завтра должен был прийти Олаф и поговорить с мачехой, поэтому он волновался. Кристина была мягкой, и Черри надеялся, что она уступит напористому Олафу.
***
— Как же так? — недоумевала Кристина. — Не пойму, какие такие игры в моду!
Олаф, стоящий в прихожей и занимающий всё пространство ярким розовым плащом, повторил:
— Ваш пасынок нужен мне в качестве модели. Я обучу его и он сможет прокормить не только себя, но и Вас. Документы я уже показывал Вам.
Он ткнул бумаги в лицо женщине. Кристина пробежалась глазами по строкам, не вникая в смысл. В её глазах читались страх и недоверие.
— Да он и сам хочет этого! Черри, скажи ей!
Черри опустил глаза в смущении; у него не было слов, он боялся показаться неуверенным.
— Мальчик. — шутливо пропел Олаф. — Тебе голову напекло электрической лампочкой?!
Черри подбирал слова: