Купец понял, что проиграл, когда к нему пришел тот самый молодой аристократ Элиан, которого когда-то привлекли его товары. Теперь Элиан держал в руках сложный астрономический прибор, собранный им вместе с группой таких же энтузиастов с помощью «энергетических токенов».
- Благодарю за ваше предложение, мессер Сильван, - вежливо сказал Элиан. - Но то, что вы предлагаете, - это прошлое. А мы здесь создаем будущее. И в этом будущем нет места безделушкам, которые лишь подчеркивают, что у кого-то есть что-то, чего нет у другого. У нас есть все. У нас есть друг друга.
Сильван уехал на следующее утро. Он не выглядел разгневанным. Он выглядел… озадаченным. Его самый тонкий и испытанный инструмент - человеческая жадность - не сработал.
Но он оставил после себя не только недоумение. Он оставил слабый, но отчетливый раскол. Горстка людей, уже успевшая вкусить сладость «исключительности», с тоской смотрела на уходящий караван. Они не сказали ничего. Но в их сердцах, защищенных от прямого воздействия «Логоса» их собственным сомнением, посеяно было семя. Семя будущей проблемы.
А тем временем, лазутчики Лорна, наблюдавшие за окрестностями, донесли: на расстоянии дневного перехода от Живого Вала разбил лагерь тот самый «посольский» отряд барона Морвиля. Они не ушли. Они наблюдали. И ждали.
Первый раунд был выигран. Но Империя лишь пробовала свои силы. Алексей смотрел на карту, где лагерь Морвиля был отмечен холодной, голубой точкой. Он знал - это лишь первая, самая мягкая ловушка. Следующие будут куда опаснее. И они будут бить не по экономике, а по самой их вере в себя. По их «Логосу».
Империя готовила капкан. И чтобы не попасть в него, Холдгрейву предстояло совершить невозможное - вырасти из города-убежища в настоящую цивилизацию. Цивилизацию, основанную не на силе, а на смысле. И этот путь был полон неизвестных опасностей, главная из которых таилась не в чужих коварных планах, а в их собственных, человеческих, несовершенных сердцах.
Тишина, оставленная купцом Сильваном, была обманчивой. Она была не пустой, а заполненной низкочастотным гулом неразрешенных противоречий. Семена, которые он так старательно сеял, пустили первые, почти невидимые ростки. Несколько ремесленников, чьи работы пользовались особым спросом, начали ворчать, что их «энергетические токены» не отражают их «истинный талант». Зачем, мол, выкладываться, создавая шедевры для всех, если признание усредненное?
Этот ропот был тихим, почти неслышным на фоне общего хора «Логоса», но Алексей, чье восприятие было настроено на малейшие флуктуации системы, уловил его. Это был не крик, а шепот - первый симптом болезни, которую Империя пыталась привить их организму. Болезни под названием «индивидуализм», доведенный до абсолюта, до противопоставления себя целому.
Ирина предлагала провести разъяснительную работу. Ориана - выявить зачинщиков и изолировать их, пока яд не распространился. Но Алексей снова выбрал третий путь. Он решил не бороться с симптомом, а провести вакцинацию. Показать им, к чему ведет эта дорога, доведя ее до абсурда - но не в наказание, а в урок.
Он объявил о начале «Недели Свободного Творчества». На семь дней отменялись все обязательства перед общиной, система «энергетических токенов» замораживалась. Каждый мог творить что угодно, исключительно для себя, и оставлять это себе. Никто не обязан был делиться.
Первые два дня прошли в эйфории. Несколько самых талантливых кузнецов и портных, те самые, что роптали, с упоением создавали предметы невиданной красоты и сложности. Их личная воля, не скованная необходимостью думать об общем благе, творила чудеса. Но эти чудеса оставались запертыми в их мастерских.
А на третий день начались проблемы. Пекарь, увлеченный созданием идеального каравая для личной коллекции, перестал печь хлеб для столовой. Плотник, вырезавший из кости дракона ажурную шкатулку, не починил сломанные ворота в своем квартале. Охотники, стремившиеся добыть шкуру редкого зверя для личного трофея, перестали поставлять мясо.
К концу недели эйфория сменилась раздражением, а затем - тревогой. Город, чья жизнь была отлажена как часы, начал давать сбои. Улицы были полны мусора, так как никто не чувствовал себя обязанным их убирать. В столовой подавали скудную похлебку. Запасы истощались. А в мастерских у «гениев» накапливались груды никому не нужных, кроме них самих, шедевров.
Осознание пришло медленно, но неотвратимо. Ремесленник, сидя в своей забитой прекрасными безделушками мастерской, с тоской смотрел на пустой стол. Портниха, обладающая десятком невероятных платьев, не могла починить протекающую крышу над своим домом, так как кровельник был занят созданием идеального медного флюгера для своей коллекции.