- Лорн прав, - поддержал его капитан Гром, пуская клуб дыма из своей трубки. - Это будут не солдаты. Это будут мученики. Они будут идти на смерть с радостью, лишь бы унести с собой в могилу побольше «неверных». Против таких не попрешь тактикой и инженерией.
Алексей слушал их, и в его душе бушевала буря. Он, человек науки, инженер, всегда веривший в логику и разум, теперь столкнулся с самой иррациональной и могучей силой во вселенной - слепой, яростной верой. Как можно бороться с тем, что не поддается рациональному анализу? Как защититься от тех, кто видит в твоем прогрессе падение, а в твоем созидании - грех?
Он вышел из зала и поднялся на самую высокую точку Холдгрейва - на Шпиль Мысли, выращенный из живого дерева в центре города. Отсюда ему был виден весь его мир. Цветущие террасы, поющие улицы, играющие дети, пульсирующий золотым светом «Логос». Он видел не просто город. Он видел воплощенную мечту о лучшем будущем. И теперь на эту мечту шли с факелом и молитвой, чтобы сжечь ее дотла во имя призраков прошлого.
Он закрыл глаза и погрузился в «Логос». Он искал не ответа, а утешения. И нашел его. Не в сияющих потоках гармонии, а в той самой, недавно созданной «Резервации Тьмы». Он почувствовал тихую, упрямую печаль Каэлена, гнев Хаггара, сомнения десятков других людей. Их «несовершенство» вдруг показалось ему не уязвимостью, а самым главным их достоянием. Именно это делало их людьми. Именно это отличало их от бездушных алгоритмов Древних и скоростных фанатиков, что шли на них.
И тогда к нему пришло озарение. Они не могут победить веру силой. Они не могут переубедить ее словами. Но они могут сделать нечто иное. Они могут показать им, во что верит их бог.
Подготовка к войне пошла не по пути усиления стен или создания нового оружия. Она пошла по пути углубления. Алексей приказал всем «Певцам», всем учителям Школы Воли, всем, кто был связан с «Логосом», сделать то, что раньше было запретным. Не защищать свою реальность от вторжения. Наоборот. Раскрыть ее. Сделать ее… прозрачной.
Они начали проецировать «Логос» за пределы Живого Вала. Не агрессивно, а как приглашение. Как исповедь. Они показывали всем, кто мог это воспринять, не силу своей воли, а ее содержание. Они показывали боль брата Каэлена и его преодоление. Они показывали радость Лиры, когда ее дочь сделала первый шаг. Они показывали ярость Хаггара, направленную на созидание, а не разрушение. Они показывали сомнения, страхи, надежды, любовь, горе - весь тот бесконечно сложный ковер человеческих переживаний, который и был тканью их мира.
Это была не защита. Это было обнажение души.
Тем временем, первые вести о Крестовом Походе стали поступать от лазутчиков и редких торговцев, рисковавших проходить рядом с Холдгрейвом. Армия действительно собиралась. Но это была не армия в имперском понимании. Это была процессия. Тысячи людей в простых белых мантиях, с посохами и символами Эфирного Кода на груди. Они шли без доспехов, без организованного обоза. Их вела не военная дисциплина, а экстатическая вера. Впереди несли огромное знамя с вышитым на нем Изначальным Кодом - тем самым, который Алексей когда-то взломал.
Их возглавляли не генералы, а Проповедники Бездны - самые ортодоксальные и фанатичные из Арканистов, те, кто считал даже нынешний Орден слишком мягким. Говорили, что они способны одним взглядом обратить в прах слабую аномалию и силой молитвы останавливать сердца еретиков.
Когда авангард этой «армии» показался на горизонте, зрелище было одновременно жутким и величественным. Они не шли - они плыли, словно призрачное белое покрывало, наброшенное на холмы. От них не исходило ненависти. Исходила… пустота. Абсолютная, безраздельная уверенность в своей правоте. Они не собирались сражаться. Они собирались совершить обряд экзорцизма над целым миром.
Они остановились в полукилометре от Живого Вала. Никто не вышел вперед для переговоров. Проповедники подняли руки, и тысячи голосов запели. Это был не боевой клич. Это был гимн. Древний, монотонный, невыразимо скучный гимн Эфирному Коду. Он прославлял незыблемость, предопределенность, вечный и неизменный порядок, установленный при сотворении мира.
И этот гимн обладал силой. Он не давил на «Логос». Он… игнорировал его. Он утверждал, что его не существует. Что вся сложность, вся жизнь, вся воля Холдгрейва - это лишь мираж, наваждение, которое должно рассеяться перед лицом истины.
Алексей, стоя на стене, почувствовал, как поющая вера фанатиков создавала вокруг Холдгрейва поле тотального отрицания. Оно было похоже на «Очищающее Пламя» Малакара, но тоньше и страшнее. Пламя стирало реальность. Этот гимн объявлял ее несуществующей.