— Папа Беренжер, — сказал Лу. — Что вы делаете? — Мальчишка тряс его за плечо. — Что вы делаете?
— Я просто хочу немного посидеть, — сказал он.
— Если остановитесь, больше не встанете. Ну же, идемте. — Он схватил его за руку.
Ансельм отстранился.
— Я догоню.
Лу покачал головой.
— Вы же знаете, что не догоните.
— И что с того? Надо было мне принять консоламентум с женой, когда была возможность, тогда бы мы вошли в рай бок о бок.
— Только священник может отправить вас в рай.
— Что ж, тогда мы были бы вместе в аду. Я был трусом, я позволил ей умереть одной. Я позволил им забрать ее. Я думал, что если останусь жив, смогу защитить Фабрицию, а теперь посмотри, даже она в тюрьме. Я бесполезен.
— Мы должны идти дальше.
— Зачем? Почему ты так хочешь выжить, мальчик?
— Потому что я пообещал себе, что однажды у меня будет мягкая постель и большой конь. У кровати будут красные бархатные занавески, а у коня — белое пятно над глазом. Я мечтаю об этом и не отпущу эту мечту! — Он снова потянул Ансельма за руку и заставил его встать. — Идемте. К ночи дождь прекратится, я украду для нас еды, и все снова будет хорошо. Вот увидите.
*
Симон выехал, когда над долиной из церкви Монтайе разнесся благовест. Жиль дал ему эскорт из воинов и нашел ему мерина, едва ли выше его самого, но смирного и послушного.
Он и его свита ехали под дождем вниз по долине, по дороге на Сен-Ибар. Лес был черен и по большей части безмолвен, хотя время от времени он слышал треск в подлеске — возможно, кабан, или гоблины.
В какой-то момент они остановились у зарослей в глубине леса, и капитан стражи слез с коня, чтобы изучить следы.
Симон зашел в лес, чтобы справить нужду. Он увидел святилище, вырезанное в сердце большого дерева. В святилище была маленькая черная фигурка, языческий идол, с сосцами, как у волчицы, и раздутым животом. У ее ног лежали растоптанные цветы.
Он поднял идола и хотел было разбить его о землю, но тот был вырезан из твердого черного дерева. Чтобы уничтожить его, понадобился бы огонь, как и для всего злого.
Он швырнул его как можно дальше, вглубь леса. И не услышал, как он упал.
*
Он нашел каменщика среди небольшой группы оборванных мужчин и женщин, пробиравшихся через лес. Все они со страхом посмотрели на них.
Симон натянул поводья.
— Ансельм Беренжер. Вы меня помните? — Он откинул капюшон с лица.
Ансельм посмотрел на него, затем на его эскорт крестоносцев.
— Зачем вы пришли за нами? Вы сказали, что отпустите нас, если мы принесем клятву.
— Нам нужен каменщик.
Ансельм упал на колени в грязь. Маленький мальчик рядом с ним пытался поднять его на ноги.
— Что с ним? — спросил Симон оборванца.
— Он просто голоден, отец.
— Почему вы не можете оставить меня в покое? — сказал Ансельм.
— Мне поручено вернуть вас в Монтайе. У нас есть для вас лошадь. Сегодня ночью вы будете уютно устроившись у теплого огня, и будет горячий бульон и вино, чтобы вас подкрепить.
— Идемте, папа, — сказал мальчик. — Вставайте!
— Я заключил для вас сделку с отцом Ортисом. Отремонтируйте для него церковь, и ваша дочь выйдет на свободу.
Мальчик поднял Ансельма на ноги. Один из солдат подвел запасную лошадь.
— Садитесь на коня, — сказал Симон.
— Вы серьезно? Вы не причините ей вреда, если я сделаю это для вас?
— Даю вам свое слово.
— А что насчет него? — сказал Ансельм, указывая на мальчика.
— Кто он?
— Он мой… племянник. Он должен пойти со мной.
Симон пожал плечами.
— Хорошо, посадите его на коня с собой.
Ансельм взобрался в седло и подтянул за собой Лу. Они повернули обратно к Монтайе. Остальные беженцы смотрели ему вслед. Он видел выражение их лиц. Как они ненавидели его в тот момент: теплый огонь и горячий бульон!
Они продолжили свой долгий, холодный путь вниз с горы, в Нарбонну.
*
Фабриция боялась спать: стоило ей задремать, как крысы отгрызали кусочки плоти с ее пальцев ног. К тому же соломы было мало, а каменный пол камеры был холодным. Не было даже дыры или ведра для естественных надобностей. Ее оставили в постоянной темноте, прикованной к стене, не в силах отличить день от ночи.
Это было все равно что быть похороненной заживо. Она хотела лишь умереть.
Стоило ей закрыть глаза, хотя бы на мгновение, как ее одолевали яркие, беспокойные сны, от которых ее конечности дергались в испуге, сны, что смешивались с ее нынешними муками так, что она уже не могла отличить реальность от видений.
Она молила Мадонну о милости.