На следующее утро, когда он проснулся, вся долина была укрыта белым одеялом, а воздух был так холоден, что царапал горло, словно бритва. Затвердевшие сугробы намело даже в южный трансепт церкви, где стена была повреждена во время осады.
Он уставился на крышу. В своде от удара камня осталась длинная трещина.
— Зимой я мало что смогу починить, — сказал он Симону. — Но вы же не хотите, чтобы стало хуже. Я могу сделать временный ремонт с помощью подпорок, чтобы она не обрушилась, но мне понадобятся рабочие.
— Думаешь, может? Обрушиться, я имею в виду.
— Не узнаю, пока не поднимусь туда и не посмотрю поближе.
Симон оглядел церковь.
— Посмотрите, что наделали эти еретики! Они даже святых с корбелей сняли. Вот все, что осталось. — Он указал на двух каменных ангелов, стоявших по обе стороны от апсиды.
— Не беспокойтесь, отец. Я вам отстрою новую церковь. — Он перевел взгляд на священника. — Как моя дочь?
— Ей не причинили вреда.
— Я могу ее увидеть?
— Я спрошу отца Ортиса.
— Она долго не протянет в той крысиной норе, куда вы ее бросили, не в такую погоду.
— Закончите свою работу, и ее освободят.
— Моя работа займет месяцы. Я даже к крыше не смогу приступить до весны. Вы позволите моей бедной дочери гнить там до тех пор?
— Это решать отцу Ортису, — сказал ему Симон.
— Она ни в чем не виновна.
— Она приписывает себе чудеса.
— Она говорит, что видела Деву, и иногда молится за людей. Какой в этом вред?
— Не укладывается в голове, что Дева явила себя дочери каменщика, а не мужу ученому, постигшему духовные тайны, который мог бы использовать такое видение на благо всех. Павел пережил свое откровение на пути в Дамаск, и из этого родилось прозрение великого человека и основа нашей Святой Церкви; если бы Господь вместо этого явил себя пастушке, что хорошего вышло бы из этого?
— Отпустите ее, ради всего святого.
— Обещаю, я поговорю с отцом Ортисом ради вас, Ансельм. Это все, что я могу сделать. А теперь принимайтесь за работу. Я предоставлю вам рабочих из числа паломников.
Ансельм смотрел ему вслед. Когда-то он считал отца Жорду хорошим человеком. Но теперь ему казалось, что сердце монаха гнило изнутри, как яблоко, что портится с сердцевины.
*
Симон поднялся по истертым каменным ступеням на барбакан. С приземистого неба срывались редкие снежинки, тая ледяной влагой на его медвежьей накидке. Ветер стонал над стенами, а мороз жег уши.
Далеко внизу он мог различить замысловатые узоры на снегу, оставленные каким-то зверьком. Длинные ледяные пальцы свисали с буковых деревьев.
Еретики говорили, что вся красота мира — иллюзия, что Дьявол создал ее с той же целью, с какой создал телесную красоту: чтобы соблазнить душу и заставить ее цепляться за все преходящее.
Они уговорили Жиля остаться и держать гарнизон в крепости на зиму, но вести из других частей Страны Ок были мрачными. Многие замки, захваченные де Монфором летом, взбунтовались. Пятьдесят его людей попали в засаду на дороге в Кабаре, и их прислали обратно без носов, губ и глаз. Теперь они были островком христианства, окруженным катарами и гоблинами, что обитали в этих оскверненных лесах. Он подумал о Фабриции, дрожащей в своей темнице. Ансельм был прав: она долго не протянет там в такую погоду. Отец Ортис обещал освободить ее и нарушил свое слово.
От горьких раздумий его оторвал звук трубы, прозвучавшей тревогой у главных ворот. По мерзлой дороге зацокали копыта, послышался бряк сбруи. Симон побежал к барбакану, думая, что на них напали, но на плечах приближавшихся воинов были белые кресты, а вели они в поводу вьючных лошадей, груженных припасами. Наконец-то хорошие новости.
Хотя и не совсем. Едва всадники оказались в цитадели и спешились, как начались неприятности. Жиль зашагал по замерзшим лужам с обнаженным мечом.
— Что этот пес делает в моем замке? — крикнул он.
Отец Ортис бросился между бароном и высоким рыцарем, командовавшим подкреплением.
— Что ты делаешь? — спросил отец Ортис. — Он один из нас!
— Он предатель!
— Тебе бы молиться о побольше таких предателей, — сказал Филипп. — Я привел тебе сотню воинов для усиления гарнизона. Или ты предпочитаешь сражаться с солдатами Тренкавеля в одиночку?
Жиль повернулся к отцу Ортису.
— Я видел этого рыцаря на этом самом барбакане, когда мы осаждали крепость! Он тогда сражался на стороне еретиков!