Чья-то рука схватила поводья. «Иисусе милостивый, спаси нас; он, должно быть, ждал у ворот все утро». Изобразить нетерпение или возмущение?
— Ансельм! Что это значит? У меня дела. Отпустите повод, будьте добры.
— Отец, уделите мне минуту.
— У меня сегодня неотложные дела. Разве вы не должны быть на работе?
— Мне сказали, что в моих услугах больше не нуждаются. Для завершения работы наймут другого каменщика.
— Какое мне до этого дело?
— Я думал, что смогу поскорее начать работу в монастыре.
— Невозможно. Приор передумал. Он попросил меня нанять другого человека.
Симон попытался вырвать у него поводья, но тот сжал их в кулаке, и, чтобы разжать его, понадобился бы отряд графских йоменов.
— Чем я прогневал Церковь?
— Не понимаю, о чем вы.
— Отец, прошу, скажите, что я сделал, чтобы я мог загладить свою вину.
— Я исполняю приказ моего приора. Вам следует задавать эти вопросы ему. А теперь, пожалуйста, удалитесь. — Он дернул поводья, но Ансельм держал крепко, и его правая рука сжалась на запястье Симона. Симон вскрикнул от боли, и Ансельм отшатнулся, словно сунул руку в огонь.
— Простите, отец.
— Вы хотите напасть на меня на улице?
— Тысяча извинений. Просто… я был уверен, что вы можете мне в этом помочь. Я в растерянности.
Над ними, на корбелях Порт-де-Конт, дьяволы пожирали срамные уды проклятых. «Мое отречение от небес, — подумал он, — начертанное красноречивым почерком Бога. Но я зашел слишком далеко, чтобы поворачивать назад».
— Сожалею о вашем несчастье, Ансельм. Но я ничего не знаю об этом деле. А теперь прощайте.
Ансельм смотрел на него с разинутым ртом, но затем его замешательство сменилось возмущением. «Ага, теперь он понимает, — подумал Симон. — Что меня выдало? Моя собственная неуступчивость? Мое безразличие к его беде? Ведь каменотес превозносил меня как доброго человека, и ему до этого момента не приходило в голову, что он мог ошибаться. Он работал с твердой уверенностью камня, и такой человек никогда не сможет по-настоящему оценить вечно податливую, вечно изменчивую природу души».
«Что теперь сделает Ансельм?»
Но ему так и не пришлось этого узнать; он хлестнул пони палкой по крупу и погнал его в сторону Капитолия. Ансельм пошел за ним, но его оттеснил проезжавший мимо конный рыцарь со своей свитой, направлявшийся к замку. Он оглянулся лишь раз и увидел Ансельма, стоявшего у ворот, — фигуру отчаяния, в то время как Тулуза толкалась, кричала и смеялась вокруг него. Он повернулся на месте, словно заблудился, обхватил голову руками, а затем ударил себя кулаками по коленям. Люди смотрели на него, считая сумасшедшим, и опасливо обходили стороной этого большого человека в перчатках без пальцев и с кулаками, похожими на окорока.
Симон прошел мимо нищего, скорчившегося в сточной канаве с перевязанными кровоточащими язвами. Не все эти просители страдали по-настоящему, некоторые лишь притворялись ранеными, прикладывая к здоровым конечностям тряпки, пропитанные тутовым соком, чтобы выпрашивать милостыню и пробиваться обманом. Днем они вопили, как заблудшие души, а ночью поджидали в переулках, чтобы перерезать честному человеку горло за его серебряные монеты.
«Посмотри на его выбитые зубы, на его лживые глаза». Это было все равно что смотреть в зеркало.
*
Вернувшись домой, Ансельм первым делом пробил кулаком дверь; дерево раскололось, и его костяшки залило кровью. Элионора ахнула и бросилась к нему, но он оттолкнул ее. Он повернулся к дочери.
— Что он с тобой сделал?
Фабриция в ужасе вжалась в стену.
Элионора встала между ними. Она никогда не видела мужа таким.
— Что с тобой, муж? Говори. Ты нас пугаешь.
Глаза его были дикими.
— Меня уволили по приказу епископа. Без объяснения причин. Когда я говорил со священником из Сен-Сернен, он сказал, что приор нанял другого на работу, которую обещал мне.
— Какое это имеет отношение к Фабриции? — спросила Элионора, но, едва произнеся эти слова, поняла. — Священник! — Она заколотила кулаками по огромной груди мужа. — Что я тебе говорила? Почему ты меня не слушал?
Ансельм перехватил ее руки и посмотрел на Фабрицию.
— Это правда? Он тебя обесчестил?
Она не могла вымолвить ни слова; у Элионоры такой помехи не было.
— Ты говорил, он хороший человек! Нет хороших людей, уж точно не в Церкви!