Позже ночью, когда родители поднялись по лестнице в сольер и легли спать, Фабриция подкралась к огню и в тусклом свете углей рассмотрела свои руки. Словно у нее и так было мало забот без этих странных отметин на руках! Девушка не могла уязвить нежную гордость второго по влиянию человека в Сен-Ибаре и не думать, что завтра, когда снова взойдет солнце, за это не последует расплата.
«Помоги мне, Госпожа моя, — прошептала она в остывающий пепел. — Убери эти раны и спаси меня, снова, от одного из твоих священников».
*
— Почему она так поздно вернулась с полей? — прошептал Ансельм.
— Опять в церкви была, не иначе. Все время там торчит, Мадонне молится. После того, что с ней сделал тот священник, казалось бы, ей и заходить в такие места не след.
— Она сама не своя после той грозы. Помутилось у нее в голове, я так считаю. Ты думаешь, с ней все в порядке?
— Если бы только она вышла замуж за Пейре, может, ничего бы этого и не случилось.
— Она же знала, помнишь? Сказала, что так будет. «Он скоро умрет», — сказала она. И через несколько дней он падает с лесов.
Элионора молчала. Ансельм обнял ее за плечи и почувствовал, как она прижалась к нему. Где здесь найти для нее хорошего мужа? Не свиньям же жемчуг метать. Но что-то делать было нужно, и поскорее.
XVIII
На виноградных лозах появились зеленые почки. Некоторым виноградникам, как рассказывала ей Элионора, была тысяча лет. Их привезли из Палестины иудеи, бежавшие в Страну Ок, когда Римом правили цезари. Галлы и иудеи жили тогда бок о бок, говорила она, города и селения на земле нашего языка были задолго до того, как появился король в Париже и папа в Риме.
— Здесь привито много разных лоз, — говорила она. — Не слушай отца. Он хороший человек, но он с севера, что он может знать о том, как устроен мир на самом деле? В твоей крови смешалось много лоз. Это на севере женятся на сестрах и считают на пальцах. А мы здесь, в Стране Ок, познали весь мир: иудеев с их каббалой, мавров с их аль-джабром и знанием звезд, тамплиеров, что привезли домой муслин и диковинные плоды.
Ты — привитая лоза. Когда твой отец несет свою чушь про святых и Воскресение, не забывай об этом.
*
— Почему ты сегодня в перчатках? Зима кончилась. Сегодня на камнях можно гуся зажарить.
— Мне холодно, — сказала Фабриция.
— Не может тебе быть холодно, глупая девчонка.
— Не может быть лето. Еще не было праздника святой Марии.
— Солнцу нет дела до праздников. Если жарко, значит, жарко. Ты хромаешь. Что с тобой, девочка? Ты со вчерашнего вечера странно себя ведешь. Куда ты идешь?
— На рынок.
— Покажи мне руки!
Фабриция уставилась на нее. «Зачем я вообще пытаюсь ей врать? Она всегда все знает».
Фабриция начала снимать перчатки. «Сейчас будет беда. Может, теперь они меня послушают, позволят принять постриг». В дверь забарабанили. Элионора помедлила.
— Кого это там принесло?
— Мадам Беренжер! — крикнул мужской голос. — Скорее!
— Я посмотрю, кто там, но потом я хочу знать, что ты прячешь! — сказала она Фабриции и распахнула дверь. Ее оттолкнули в сторону, и четверо рабочих Ансельма, кряхтя и потея, ввалились внутрь, таща Ансельма за ноги, за руки, за пояс, за рубаху. Все было в крови. Они вдрузили его на скамью в кухне.
— Святые угодники! — вскрикнула Элионора и, рыдая от горя, оттолкнула мужчин.
— Он мертв? — крикнула Фабриция.
Но Ансельм не был мертв. Он кашлянул, сплевывая кровь на стол и на рубаху. Жив, значит, но едва. Элионора обхватила его голову руками.
— Что же ты с собой сделал, муж? — Она оглянулась на мужчин. — Он упал?
— Повозка возчика, — сказал один из мужчин, вытирая кровь с рук о свою рубаху. — Мы как раз закончили разгружать камень, а она испугалась и понесла. Он увернулся от копыт, но не от колес.
— Она была груженая?
— Большую часть камня мы сняли, но я видел, как колесо проехало ему по груди. Я слышал, как у него хрустнули ребра.
— Что нам делать? — спросил самый молодой. — В деревне нет ни одного лекаря, что разбирался бы в медицине.
— Нам не нужен шарлатан, только священник, — сказал другой, и остальные бросили на него косой взгляд, и он замолчал.
Фабриция коснулась плеча матери. Элионора сунула кулак в рот, чтобы заглушить крик. Фабриция едва могла смотреть: изо рта у него пузырилась розовая пена крови. Звук был такой, будто он тонет.
Мужчины в ужасе вжались в стену.