«Почему они все просто не оставят меня в покое? Почему это случилось со мной?»
XXI
Мостарда обжег лапы об очаг, пытаясь дотянуться до окорока, висевшего на стропилах. Теперь он сидел в углу, мяукая и вылизывая лапы.
— Ты не окорок ешь, а мышей, — отругала его Фабриция.
Она сидела одна за столом и рубила овощи для похлебки; Ансельм работал в церкви, мать ушла на рынок. Фабриция торговалась лучше матери, знала, когда улыбнуться, когда подмигнуть, а когда тряхнуть волосами перед сыном мясника или овдовевшим фермером из соседней деревни, но сегодня был плохой день, она едва могла ходить с такими ногами, и поэтому Элионора пошла вместо нее. Она услышала, как очередной ливень хлестнул по промасленным тканям на окне, и была не прочь посидеть у теплого очага.
Ее предупредила свинья, хрюкавшая в грязи во дворе; она была лучше любой собаки, ее пронзительный визг давал знать, что во дворе чужак. Она услышала, как кто-то вошел через заднюю дверь. У нее перехватило дыхание, и пальцы ее сжали костяную рукоять ножа. Не то чтобы это ей помогло: от ножа мало толку, если ты не готов его применить.
— Не бойся, — сказал он, улыбаясь.
Она вспомнила, как в последний раз церковник появился в ее доме без приглашения.
— Я вас не боюсь, — солгала она.
Он снял свой плащ, положил его на стул у очага и сел, грея ноги, словно это был его собственный дом. Он крутил на пальце большое янтарное кольцо.
— Тебе следовало бы бояться. Большинство в этой деревне меня боятся.
— Нет, они вас презирают. Это другое.
Улыбка сошла с его лица. «Почему я не могу держать свои мысли при себе? — подумала она. — Насмешки над ним только все усугубят. Я здесь одна и знаю, что он пришел сюда с одной-единственной целью, а может, и с двумя, если собирается еще и причинить мне боль. Прикуси губу, девочка, и покончи с этим».
Он наклонился вперед.
— Ты кем себя возомнила, так со мной разговаривать? Положи нож.
— Почему, думаете, я могу вас им пырнуть? Может, и пырну.
— Положи, — повторил он.
Она положила нож на стол.
— Я могу уничтожить тебя. Тебя и всю твою семью.
— Во имя Божье?
— Во имя любого, какое выберу.
— Что вы хотите?
— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал он.
— И что потом? Если вы это получите, вы оставите меня в покое?
— Посмотрим. — Он встал и обошел скамью, загнав ее в угол. Его сутана была мокрой, и шерсть воняла. Он поднял подол своей рясы, не сводя с нее глаз. Фабриция вздрогнула.
— Смотри, — сказал он. Опухоль на его бедре была отвратительна, огромный распухший кусок плоти, багровый в центре, как синяк. Фабрицию подташнивало. Она отвернулась.
— Исцели меня, — сказал он.
— Что?
— Положи на меня руки, как ты сделала с Бернартом.
— Я ничего не делала Бернарту. С ним и так все было в порядке. Я лишь помогла ему подняться.
— Все знают, что ты сделала. И твой отец тоже. Его люди клянутся, что он был при смерти, когда его принесли сюда. Что ты сделала? Может, у тебя есть особая молитва? Или ты видишь дьяволов?
— Я ничего не делаю, — повторила она. Она осмелилась бросить еще один взгляд на его пораженную недугом ногу. Зрелище было столь уродливым, что ей стало его почти жаль. — Вам больно?
— Пока нет, — ответил он, но она поняла, что он боится, что скоро будет.
Она протянула руку, помедлила. Даже в шерстяных рукавицах она содрогалась от мысли прикоснуться к такому.
— Что, я слишком грязен, чтобы ты ко мне прикоснулась? Сделай для меня то же, что и для Бернарта! Ну? Калеку ты тронула, а меня не тронешь?
Фабриция обхватила ладонью этот нарост. Кожа его была бледной, с грубыми волосками, а сама опухоль напоминала желе на свином сале после варки.
— Давно это у вас? — спросила она.
— Я впервые заметил это перед праздником Богоявления. Тогда это был комок размером с грецкий орех, не больше. Но с каждым днем он растет, прямо на глазах. — В его голосе послышалась дрожь. — Я пробовал мази, и знахарка в Каркассоне дала мне припарку из трав, но ничего не помогло.
Она положила на него руку, закрыла глаза и вознесла молитву своей даме.
— Я что-то чувствую, — сказал он. — Что у тебя там под перчатками? Покажи. — Он схватил ее за запястье.
— Вы хотите, чтобы я вас исцелила, или нет? Тогда отпустите. — «Зачем я ему это сказала? Неужели я и сама начала верить в эти россказни?»
Он отпустил ее руку и оглядел комнату, словно что-то искал.
— Ты это чувствуешь? — спросил он. — Пахнет лавандой. Ты что, рубила травы?