— Значит, ты и есть та самая знаменитая Фабриция? — сказал наконец Гильем. Он протянул руку, приглашая ее подойти ближе. Его костлявые запястья были покрыты ковром темных волос. Она много слышала о нем с тех пор, как они приехали в горы: о его проповедях, его поразительной энергии, его искусстве целителя. Физически он был не более чем бледным скелетом с пронзительными черными глазами, хотя его манеры не соответствовали внешности, ибо он держался как добрый дядюшка. — Покажи мне эти раны.
Фабриция посмотрела на мать.
— Ты рассказывала людям об этом?
— Зачем мне кому-то рассказывать? Они и так уже достаточно болтают.
— Они поэтому сюда пришли?
— А что мне было делать? Ты со мной об этом не говоришь. Отец Гильем — лучший лекарь в горах. Все это знают.
— Дай мне руки, — сказал Гильем. — Ну же, я не причиню тебе вреда.
Фабриция стянула перчатки. Гильем очень осторожно размотал обрывки ткани, которыми она их перевязала. Когда он снял повязку, она услышала, как его спутник резко вздохнул и отвернулся.
Гильем нахмурился.
— Тебе, должно быть, очень больно.
— Иногда.
— Но эти раны, они же пронзили ладони почти насквозь. Давно они у тебя?
Когда Фабриция не ответила, он повернулся к Элионоре.
— Когда погода потеплела, а она все не снимала перчаток, я заподозрила неладное. Тогда я и узнала. Сколько это длилось до того, не знаю.
Он поднес ее руку к своему носу и вдохнул. Казалось, он был глубоко озадачен.
— Но нет ни гниения, ни дурных соков, ни выделений. — Он посмотрел на Фабрицию. — Как тебе удается содержать рану в такой чистоте?
Фабриция попыталась вырвать у него руку, но он крепко ее сжал. Для такого худого человека он был очень силен.
— Никак. Я просто перевязываю их тряпками, чтобы кровь не просачивалась.
Гильем покачал головой.
— Твоя мать говорит, у тебя и на ногах такие же раны. Покажи.
Фабриция села на скамью и сняла сапоги. Одна из повязок была в крови.
— Это невозможно, — сказал его спутник.
Гильем казался менее взволнованным. Он положил одну из ее ступней себе на колени и внимательно ее рассмотрел.
— Как ты ходишь?
— Иногда трудно.
— Трудно? Ты должна быть калекой. Откуда у тебя такие раны? Тебя кто-то обидел? Может, отец?
— Папа никогда бы меня не обидел!
— Тогда кто это сделал?
— Никто этого не делал.
— Это ты?
— Не понимаю.
Гильем посмотрел на Элионору.
— Она сама нанесла себе эти раны.
Фабриция отвернулась и быстро перевязала ноги. Она чувствовала, как на нее прожигающим взглядом смотрит мать.
— Я тоже так думаю, — сказала Элионора.
— Думайте, что хотите.
— Другого объяснения нет, — сказал Гильем.
— Но почему у нее нет гнили и лихорадки?
— Вы целительница? — спросил он Элионору, указывая на пучки трав, сушившихся над очагом и на окнах.
— Я готовлю зелья и снадобья, когда просят. Научилась у матери, а она — у своей матери.
— Вы учили Фабрицию?
Элиоонора покачала головой.
— Значит, она, должно быть, наблюдала за вами. Она использует зелья для очищения ран. И все же, признаюсь, она должна быть очень искусна, ибо раны глубоки. Воля ее необычайна, ведь она, должно быть, каждый день сильно страдает.
— Мой муж говорит, что это раны Иисуса на кресте, — сказала Элионора.
При этих словах Гильем помрачнел.
— Крест. Эта ужасная пытка, которую Блудница Вавилонская стремится прославить. Ваша дочь слишком близко к сердцу приняла их ложь. — Фабриция побледнела. Она так и не привыкла слышать, как эти кроткие люди называют Папу блудницей.
Он снова повернулся к ней.
— Крест — не то, что следует почитать.
— Вы думаете, я этого хочу, что я сама бы с собой такое сделала? Думаете, я хочу, чтобы все смотрели на меня, как на дьявола? Этого хотела Богоматерь, а не я!
— Какая дама? — спросил Гильем. Такой мягкий голос, такие неотразимые глаза, что было бы легко во всем ему признаться, чтобы он сказал ей, что все это — фантазии юной девушки. Но ей было уже почти девятнадцать, и она больше не была девушкой.
И потом, как он мог понять? При всей своей кротости и благочестии, Добрые люди были так же убеждены в своей правоте, как и священники.
Она надела сапоги и выбежала из дома, вниз, в поля, чтобы побыть одной.