XXIII
Элионора толкнула дверь, чтобы открыть ее; от дождя дерево разбухло. Фабриция услышала, как она поднялась по лестнице в сольер. Ранее она ходила к дому Понса, чтобы послушать проповедь Гильема.
Она услышала голос отца:
— Сколько их было?
— Половина деревни.
Огонь в очаге почти погас, остались лишь угли, и это был единственный свет. Темнота, казалось, усиливала каждый звук. Она слышала, как в углах шуршат мыши, а затем отец прошептал:
— Я боюсь за твою душу.
— Они хорошие люди, муж. Тебе следовало бы их послушать.
— Я никогда не сомневался, что они хорошие люди.
— И добрые священники. Такого никогда не скажешь об этих других дьяволах в сутанах. Они не высасывают из нас последние соки десятиной, не держат шлюх. В своей церкви Гильем — как епископ, и он не живет во дворце, как тот пес в Тулузе.
— То, что они живут праведно, не значит, что я должен соглашаться со всем, что они говорят.
— Они живут так, как проповедуют. Как еще судить о вере человека, если не по его делам? Ты видел, как тот отец Марти строит глазки Фабриции? Он высасывает из всех соки, он и его семья. И ты все еще хочешь называть себя католиком?
Наступило долгое молчание, затем:
— Ты слышала, что случилось в Тулузе? Кто-то убил Петра из Кастельно.
— Кто это?
— Человек Папы, посланный сюда из Рима. Кто-то остановил его на дороге и зарезал.
— Подумаешь, какая потеря!
— Только вот потеря, потому что теперь Папа винит в этом графа Раймунда. Говорят, он пошлет против него крестовый поход, чтобы наказать за укрывательство таких, как Гильем. Сейчас не лучшее время объявлять себя еретиком, mon coeur.
— Крестовый поход против христиан!
— Гильем может называть себя христианином, но в Риме так не считают.
— Эти блудницы!
— Basta! Я не желаю слышать такие разговоры в своем доме!
— Кто нам навредит здесь, в горах? Может, в Тулузе или в Каркассоне. Здесь, наверху, никто об этом не беспокоится. Если бы они убили каждого еретика в Фуа, там бы никого не осталось.
Они замолчали. Ветер свистел в щелях двери. Фабриция глубже закуталась в меха. Она думала, что они перестали спорить и уснули, но немного погодя все началось снова.
— Зачем ты их сегодня привела? Я говорил, что не хочу видеть этих людей в моем доме.
— Я хотела, чтобы они посмотрели на руки Фабриции. Он же целитель, не так ли, лучший во всем Фуа.
— Что он сказал?
— Он думает, она сама нанесла себе раны.
— Что? Зачем ей такое делать?
— А как еще это объяснить?
— Он думает, она будет себя пытать? Твой святой человек — сумасшедший.
— Он заставил ее показать руки и ноги. Я чуть в обморок не упала. Становится все хуже. Клянусь, одна из ран проходит прямо сквозь плоть ее руки.
— Ты не думаешь, что она одержима? Менгарда была одержима. У нее была падучая, пена изо рта шла, когда в ней был Дьявол.
— В деревне столько разговоров о Бернарте. Он говорит, что видел, как из ее рук вылетали молнии, когда она его коснулась.
«Молнии? — подумала Фабриция. — Он правда это сказал, или люди выдумали?» Она всего лишь помогла старику подняться. Она натянула меха на голову, открыла рот и беззвучно закричала в темноту. Она не хотела больше ничего слышать.
— …говорят, я бы тоже умер, если бы она не возложила на меня руки. Это правда? Ты видела, как она что-то со мной сделала?
— Она молилась за тебя и держала тебя, как и я. Вот и все.
— Знаешь, эти ее раны, они такие же, как раны Господа нашего на кресте.
Наступило долгое молчание, и Фабриция затаила дыхание. Затем голос матери:
— Гильем говорит, что Бог не может умереть и что Иисус был просто добрым человеком, пришедшим нам на помощь. Он говорит, что крест — это знак Дьявола, потому что он символизирует власть Рима, а не власть Бога, и…
— Я не хочу больше слышать твое кощунство в этом доме!
Ветер затрепал льняную занавеску, и из-за облаков выплыла полная луна. Фабриция протянула руки к свету. Теперь она носила перчатки даже в постели. «Пусть это пройдет, — пробормотала она. — Если у меня действительно есть сила исцелять раны, позволь мне исцелить свои собственные. О, Госпожа, Святая Грешников, сжалься».
— Что нам делать? — услышала она голос матери.
— Я не знаю, mon coeur. Когда мы были в Тулузе, она сказала, что хочет принять постриг. Я был тогда против, но, возможно, это единственный выход. Это единственное место, где она может быть в безопасности.
«Вот видишь? — подумала Фабриция. — Выбор всегда был один. Я не знаю, почему меня избрали для этого, но когда Бог указывает на тебя пальцем, нельзя забиться в угол и спрятаться. Может, он и умер на кресте, а может, и нет; я знаю лишь, что он послал даму в синем, чтобы выделить меня, и теперь все, что я могу, — это пытаться это вынести».