— Пожалуйста, не надо, — пробормотала она, но он ее не услышал, а если бы и услышал, было уже поздно.
— Благослови вас Бог, — сказал он и положил к ее ногам двух освежеванных кроликов и трех жаворонков.
— Что это? — спросил Ансельм. — Нам не нужна ничья милостыня.
— Это моя благодарность вашей дочери за то, что она вернула меня к жизни, — сказал Бернарт и тоже поспешил прочь; теперь за ним не гнались мальчишки, не дразнили за кривую спину или хромоту. Он был их чудом, и они почитали его как святыню.
Элионора подняла корзину и побрела вверх по холму. Фабриция и Ансельм последовали за ней. Элионора не проронила ни слова, пока они не дошли до своего дома, и там лишь сказала:
— Покормишь свинью? — И вошла внутрь. Обычно они кормили свинью вместе. Но теперь Фабриция была изгнанницей, так что ей лучше было привыкать делать все одной.
XXV
Еще одно мерзкое утро: ложная весна, что стояла несколько недель назад, сменилась проливным дождем. Тучи спустились с гор, и целыми днями не было видно ни неба вверху, ни долины внизу.
Дождь лил так, будто наступал конец света, и многолюдные улочки Сен-Ибара превратились в бурую грязевую кашу. Свинья жалко жалась под навесом, а с крыши замка ручьями стекала дождевая вода. Мостарда не отходил от огня.
Фабриция услышала, как Ансельм спустился по лестнице из сольера, надел сапоги и тяжелый кожаный плащ, чтобы укрыться от худшего дождя. Он распахнул дверь, и она ждала хлопка, когда он закроет ее за собой, потому что в такие сырые утра дерево разбухало, и закрыть ее было трудно.
Пора вставать и разжигать огонь. Порыв ветра затрепал промасленную ткань на окне и завыл под дверью. Она закуталась в меха, оттягивая еще немного времени под теплыми медвежьими шкурами.
Ансельм вернулся в дом, протопал по полу и отдернул тяжелую занавеску, отделявшую ее кровать от кухни.
Было еще темно, и его лица было не разглядеть, но по голосу она поняла, что случилось что-то очень неладное.
— Одевайся, — сказал он. — Тебе лучше пойти и посмотреть.
Фабриция быстро оделась. Ансельм зажег масляную лампу и подошел к двери. Элионора тоже уже проснулась; она слышала, как та двигается в сольере.
— Что такое, папа?
— Сама посмотри, — сказал он.
Он распахнул дверь.
Казалось, полдеревни собралось в переулке. Некоторые несли масляные лампы, и этих она узнала: мать портного, та, что была слепа, опираясь на руку сына; мужчина из соседней деревни, которого она знала лишь как Пейре, с семьей на ослиной повозке; сын Понса с его иссохшей ногой; сапожник по имени Симон, тот, с родимым пятном цвета шелковицы, покрывавшим половину его лица.
Когда они увидели ее, пронесся ропот предвкушения. Несколько человек окликнули ее. Они начали надвигаться, и Ансельм захлопнул дверь.
— Что ты собираешься делать? — спросил он.
Элионора спустилась по лестнице и схватила Ансельма за руку.
— Что происходит?
— Наша дочь знаменита.
— О чем ты говоришь?
— Каждый калека и несчастный во всем Фуа разбил лагерь у нашей двери. Они думают, что наша Фабриция может творить чудеса.
Масляная лампа отбрасывала на стены безумные тени.
— Что мне делать? — спросила Фабриция.
Ансельм перекрестился. Он посмотрел на жену.
— Ну?
— Прошу, мама, я не могу им помочь. Смотри, я даже свои раны исцелить не могу! — Она протянула руки.
— Ты здесь что-то заварила, — сказал он, — и я не знаю, чем это кончится.
— Возложи на них руки, если они этого хотят, — сказала Элионора мягче. — Что еще ты можешь сделать? Если мы их прогоним, они будут лишь преследовать тебя по всей деревне.
— Скажи мне только одно, — сказал Ансельм. — Что случилось между тобой и отцом Марти?
— Он пришел сюда однажды утром, в наш дом, когда мама была на рынке. Я думала, он хотел… ну, ты знаешь, что я хочу сказать. Вместо этого он показал мне язву на ноге и сказал, что я должна его исцелить.
— Теперь этот дьявол рассказал всем в округе, — сказала Элионора. — Вот так благодарность.
— Я не претендую на то, чтобы понимать, как работает мозг этого ублюдка, — сказал Ансельм. Он снова повернулся к дочери. — Какому колдовству ты здесь научилась?
— Никакого колдовства. Я молилась за него, но про себя, вот и все. Просто слова «Отче наш». Я не чувствовала к его недугу того, что чувствовала к бедному Бернарту, и не молила Бога так, как когда ты лежал на скамье, и я думала, что ты умрешь. Я не исцеляла горбуна и не исцеляла тебя. И не верю, что исцелила и отца Марти.