Маргарита протянула руку через стол и взяла его ладони в свои. Он был удивлен ее силе и исходящему от нее жару. Он также был удивлен, что она осмелилась возложить руки на своего сеньора без его позволения.
Она взяла кусок мешковины и несколько банок с полки; налила немного из одной, побольше из другой. Другие травы она растолкла в ступке, прежде чем добавить их к небольшой горстке листьев и порошка на ткани. Она долго раздумывала над каждой бутылочкой, прежде чем наконец осталась довольна. Затем взяла иголку с ниткой, связала все в узелок и протянула ему.
— Что это? — спросил он. Пахло отвратительно.
— Ястребинка, щавель, календула, портулак. Также немного чемерицы, нарда и паслена. Дягиль для очищения крови. Много всего. Ты должен сделать из этого настой и давать ему пить, сколько сможет выдержать.
— Это его вылечит?
— Возможно.
— Я не позволю ему умереть.
— Даже князь не может спорить со Смертью.
Он взял у нее мешочек и протянул несколько серебряных монет. Она вернула их.
— Я не шарлатанка и не священник, слава Богу. Заплатишь мне, когда он поправится.
— Это только за твое время. Вылечи его, и будет в десять раз больше.
Когда он уходил, она окликнула его.
— Я не всегда была каргой, — сказала она. — У меня когда-то были и сын, и муж. Они оба умерли. И я не смогла им помочь, хотя другим я даю свои травы, и они встают с постели, как Лазарь. Я не ведьма, сеньор. Я не могу сотворить для тебя чудо. Хотела бы, но не могу.
— Мой сын не умрет, — сказал он.
Она смотрела, как он уезжает. «Хороший человек», — говорили.
Но слишком гордый.
XXXIII
Филипп спустился в кухню, чтобы самому приготовить настой. Он налил теплой воды в котелок и повесил его над огнем.
Когда он наклонился, он почувствовал на плече руку своей жены, ее тепло; он так вздрогнул, что повернул голову, чтобы ее найти. Но мертвые не возвращаются к жизни.
«Алезаис, сердце мое, помоги мне. Я делаю все, что могу».
Когда вода с травами уварилась, он повернул кронштейн и наполнил оловянную кружку кипящим варевом. Запах был тошнотворным. Он обернул ручку полотенцем и вернулся в спальню сына.
Он пытался заставить маленького Рено выпить немного волшебного чая ведьмы, но тот не мог его удержать. Снова и снова его рвало, да так сильно, что, казалось, он вот-вот вывернет желудок наизнанку. В рвоте были прожилки ярко-красной крови. Наконец он оттолкнул кружку. Когда Филипп настоял, маленький Рено яростно отмахнулся, и кружка с драгоценным содержимым с грохотом разлетелась о каменные плиты. Филипп взревел от отчаяния и пнул кружку ногой. Она улетела в огонь.
Маленький Рено дергался и пинался, бормоча непонятные слова. Филипп отжал в холодной воде тряпку и положил ему на лоб.
— Я не дам тебе умереть, — пообещал он.
Несколько лучиков света пробивались сквозь ставни, угасая по мере того, как приближался вечер. Он зажег свечу и продолжил свое бдение.
Он нашел гребень Алезаис, серебряный, из черепахового панциря. Он взял за привычку носить его с собой повсюду, за пазухой. Он вертел его в руках, как головоломку. На нем все еще были ее волосы. Он распутал один, поднес тонкую прядь к свету. Спрятал гребень обратно за рубаху. «Ее нет, — напомнил он себе. — Ее нет, и она не вернется».
На стене, над кроватью сына, висел гобелен, изображавший битву христианского рыцаря с сарацином. Когда-то он висел над его собственной кроватью, когда он был ребенком. Он мечтал стать тем рыцарем, стяжать себе славу, в одиночку отвоевав Иерусалим у неверных, и быть провозглашенным величайшим воином христианского мира. Реальность оказалась совсем другой. «Что мне теперь вышить на своем гобелене?»
Он услышал, как колокол в часовне пробил к повечерию. Он чувствовал усталость до самых костей. Позвал служанку. «Смотри за ним, позови меня, если проснется, даже если просто вскрикнет. Ты поняла?»
Его воины пили эль у догорающего огня в большом зале; несколько собак обнюхивали тростник в поисках остатков ужина. Некоторые из мужчин уже спали на полу. Он на мгновение остановился, чтобы посмотреть на одного из конюхов, свернувшегося под своим плащом с одной из прачек, его голова покоилась у нее на груди. «Я бы поменялся с тобой местами, если хочешь, — твое место на мою теплую постель и холодную любовь».
Он поднялся по узким каменным ступеням в свою спальню на вершине донжона. Он представлял, как ему сильно завидуют, ведь у сеньора и его жены было то, чего были лишены все остальные: они могли спать, любить и мыться, не будучи увиденными или услышанными.