— Я просто голоден, сеньор. Я не хотел ничего дурного.
— Ты вор.
— Что ж, возможно, сеньор. Но лучше быть вором с одним ухом, чем окоченевшим трупом у дороги, а я знаю, что выберу.
Филипп усмехнулся против воли. Он вытащил мальчика на берег и подтолкнул к Рено.
— Дай этому несчастному поесть.
— Сеньор, это плохая затея.
— Кусок соленой свинины и немного хлеба, раз он так отчаялся. Если он сможет это удержать в желудке, значит, он крепче меня, и он это заслужил. Ради всего святого, Рено. Я прошу у Бога Его милости, так разве я не должен ответить на чужую молитву, если это в моих силах?
Рено пожал плечами. Он схватил мальчишку за руку и потащил вверх по склону к лагерю. Филипп улыбнулся. Лу. Волк. Хорошее имя для падальщика. Он накормит оборванца, а утром отправит его восвояси.
Люди храпели, и костер превратился в пепел. Лу сжался у огня, впиваясь зубами в соленую свинину и почти не утруждая себя жеванием. Рено стоял над ним с горящей головней. Филипп изучал его: заморыш с ястребиным лицом и слишком длинными для его тела конечностями. В нем был вид побитой собаки, глаза, следившие за любым неожиданным движением, голова, постоянно вертевшаяся, готовая вжаться в плечи, готовая бежать.
— Ты откуда?
— Ниоткуда.
— У тебя нет дома?
— Был, когда отец был жив. Но он умер, и мы направились в Париж, где у моей матери есть двоюродный брат. Она говорила, он о нас позаботится, но она умерла по дороге. Подхватила лихорадку.
— Где она?
— Вон там, — сказал он. — Под деревом.
Филипп кивнул Рено и двум воинам.
— Оставьте нас. Хвалю вас за службу. Вы хорошо поработали. Спасибо, Рено. — Он присел на корточки рядом с мальчиком, спину его согревали умирающие угли костра.
— Куда вы едете? — спросил его Лу.
— В Альбигойские земли. Место называется Сен-Ибар.
— Зачем вы туда едете? Там война. Вы присоединяетесь к крестовому походу?
— Нет, мы не крестоносцы. Я однажды был крестоносцем в Утремере и больше никогда им не буду.
— Тогда зачем?
— У меня в Бургундии есть сын. Он умирает.
— Так почему вы не с ним?
— Ты веришь в чудеса, Лу?
— Слышал о них, от священников. Но никогда не видел.
— Я верю в чудеса. Я верю, что если буду усердно молиться Богу, Он услышит меня и ответит на мою молитву о сыне. Вот почему я еду в Альбижуа. Там есть женщина, которая может исцелять руками. Я собираюсь попросить ее вернуться со мной в Бургундию и исцелить моего сына.
— Вы сумасшедший.
— Да, ты, наверное, прав.
— Можно мне переночевать здесь? У костра? Обещаю, я ничего не украду.
— Хорошо. Но я тебя честно предупреждаю. Если попытаешься что-нибудь стащить, мой оруженосец Рено и вправду отрежет тебе ухо. При всей своей молодости он защищает меня, как медведица своего детеныша.
Мальчик облизал руки, чтобы почувствовать вкус свиного жира, а затем лег между двумя солдатами, чтобы было теплее. Филипп некоторое время сидел, наблюдая, как ветерок шевелит пепел в костре, затем снял свой плащ и накрыл им мальчика. Потом он снова уснул, гадая, почему решил поведать свои беды сироте и вору. Утром, он был уверен, маленький негодяй исчезнет вместе с куском хлеба и чьим-нибудь перстнем.
*
Филипп проснулся с первыми проблесками света. Он стряхнул с себя росу, пристегнул пояс и меч. К его удивлению, Лу все еще спал там, где он его оставил. Он разбудил мальчика и позвал Рено. Они заставили мальчика показать им тело его матери. Он гадал, не было ли это ложью, чтобы вызвать сочувствие, но в ста шагах от лагеря они нашли ее, как и сказал мальчишка, окоченевшую и холодную под каштаном.
Тело уже начало разлагаться, и лисы с воронами успели им полакомиться. Он велел Рено приказать людям вырыть ей могилу. Священника, чтобы проводить ее душу на небеса, не было, но Филипп прочел над ней молитву, когда все было кончено, и понадеялся, что этого будет достаточно.
Когда Филипп сел на Лейлу, Лу встал перед ним, преграждая путь.
— Возьмите меня с собой, — сказал он.
Филипп рассмеялся.
— С чего бы мне это делать?
— Вот видите, — сказал Рено. — Он как любой уличный пес. Вы бросили ему объедки, и он думает, что заслуживает большего.
— Не оставляйте меня здесь, сеньор.
— От тебя нет толку, мальчик. И у меня свои дела.
— Я говорю на langue d’oc — окситанском языке. Я не буду вас задерживать и могу оказаться благословением, когда вы попадете к этим щеголям и еретикам.
— Не думаю, что тридцать вооруженных воинов станут надежнее защищены с добавлением заморыша, едва доросшего до штанов. И я немного говорю на этом языке. Я выучил его в Утремере у южных рыцарей.