— Почему он нам это рассказывает? — спросил Гуго.
Жиль бросил Роберу кошелек.
— Он знает, какому господину лучше служить.
— Тот, кто предал однажды, предаст и дважды.
— Как только он проведет нас к воротам, он останется заложником здесь, в лагере. Он знает, что случится, если он нас обманет.
— Наши молитвы были услышаны, — сказал отец Ортис. — Это чудо.
— Жадность — это не чудо, — сказал Гуго. — А лишь неизбежность.
— Готовьте людей. Как только Гуго и его люди захватят ворота, я возьму своих рыцарей и потребую Сен-Ибар для Бога.
«Неужели я единственный в этой комнате, кто не видит тщетности всего этого?» — подумал Симон.
— А что насчет людей внутри? — спросил он. — Что насчет их душ?
Жиль посмотрел на него с изумлением.
— Их душ? Это забота Бога, а не наша.
— Так мы перережем нескольких человек, оставшихся верными своему сюзерену, и вознаградим этого Иуду?
Наступила тяжелая тишина. Отец Ортис уставился на него с изумлением.
— Эти люди выступили против Божьей армии, — сказал Жиль.
— Воинство Божье в Каркассоне, — сказал Симон. — А мы здесь не добились ничего.
Жиль с пинка опрокинул стол.
— Мы избавляем землю от ереси, как просила ваша Церковь! Я-то думал, вы здесь, чтобы наставлять нас в делах веры, отец Жорда? А похоже, теперь нам придется наставлять вас.
Раздался горький смех. Затем он и его солдаты покинули шатер, чтобы взять доспехи и оружие.
Отец Ортис схватил Симона за руку.
— Больше не смей говорить, пока я не позволю! Не забывай, кто здесь наставник, а кто — ученик.
Симон знал, что спорить дальше бессмысленно. Он все еще не мог избавиться от смрада Безье, засевшего в ноздрях: жженая и гниющая плоть, смешанная с конским навозом, и гул мясных мух. Он гадал, сможет ли когда-нибудь.
XLVI
В Тулузе, в Каркассоне, в Лионе, в любом городе Франции мясники забивали овец и скот прямо у своих лавок, и кровь с потрохами стекала в сточные канавы; они убивали кур на глазах у покупателей, чтобы те получили свежее мясо, а затем выбрасывали головы и перья на улицу. Симон привык подбирать подол своей сутаны, проходя через это месиво, и, хотя он был опытным горожанином, в жаркие летние дни, когда запах окровавленного мяса и вонючих кишок вызывал у него тошноту, он порой прибегал к надушенному платку.
Но то были овцы; то были коровы; и кровь — домашних животных.
А это.
Это…
Он никогда не видел и не мог вообразить ничего подобного. Одно дело — убить человека; для опытного солдата, такого как эти, это могло занять один удар мечом, от силы два. Но зачем они это сделали? Они ведь не рубили тела на мясо, им не нужно было разбрасывать конечности и торсы по улице и украшать ими каждый дверной проем, каждую канаву.
Черная кровь запеклась в канавах — сгустками, лужами; ее медный смрад, высыхающий на жарком солнце, вызвал у него рвоту, и он рухнул с лошади и изверг все на улицу. Отец Ортис смотрел на него с отвращением.
Симон вытер рот тыльной стороной ладони.
— Что эти люди здесь натворили? — спросил он.
— Боюсь, я в вас ошибся.
— А чего вы ожидали? Я думал, вы хотели видеть в этом походе богослова и проповедника, а не мясника.
— Мы не можем все время проводить с псалтырью. Разве наш Спаситель был добр, когда изгонял менял из Храма?
— Он опрокинул их столы; он не рубил их на куски, как для костра. Посмотрите, что натворили эти люди!
— Кротость мы несем слабым и нуждающимся в нашем милосердии. Должны ли мы проявлять ее и к врагам Церкви? К тем, кто стремится ее низвергнуть? Мы — орудия Божьи, и наш долг — спасать души. Что мы делаем, мы делаем из любви, из любви к Богу.
Рыночная площадь представляла собой просто грязное пространство со скудным фонтаном. На дальней ее стороне дымились руины. Симон с изумлением указал.
— Они даже церковь сожгли!
— Церковь была осквернена.
Стены из известняка были обуглены, а крыша обвалилась. Приближаться было слишком жарко, так как стропила крыши все еще горели на полу алтарной части. Но он узнал запах горелого мяса.
— Что здесь произошло?
— Они были еретиками, — крикнул кто-то за его спиной.
Он обернулся. Жиль де Суассон вел процессию на площадь: горстка пленников, люди Тренкавеля, скованные по запястьям, с петлей на шее у каждого, конец которой был привязан к седлу его боевого коня. За ним следовали его рыцари и отряд пехотинцев.
— Но они искали убежища! Они были в церкви!
— Она больше не была священной. Они были еретиками в месте, которое сами же и осквернили. Поэтому мы ее и сожгли.