Он остановился и прислушался. Даже сквозь крики проповедника и выкрики из толпы внизу они оба услышали что-то похожее на далекий гром. Крозатс приближались.
— Я бы убедил тебя остаться, если бы мог. Нам бы пригодился такой опытный воин, как ты.
— Что толку от рыцаря без доспехов?
— Я легко обеспечу тебя хауберком и шлемом.
— Хорошие доспехи дороги.
— Сенешалю его доспехи больше не понадобятся. Считай это платой за твою добрую службу нам.
— И в конце мне понадобится хороший конь, чтобы уехать.
— Ты жестко торгуешься. Хорошо, но это будет не такой прекрасный араб, как тот, что у тебя был.
— Лишь бы у него было четыре ноги.
— Прежде чем принять решение, подумай, что ты делаешь, сеньор. Ты все еще можешь выбраться из этого.
— Как?
— Это не твоя война.
— Я, может, и северянин, но я отлучен от церкви. Я не могу вернуться.
— Какой же пылкий парень время от времени не ссорился с Церковью? Ты мог бы помириться с архиепископом. Кроме того, до сих пор ты сражался сам за себя. Объясни обстоятельства своего маленького недоразумения, пообещай совершить паломничество и пожертвуй немного земли епархии, и они тебя скоро простят. Но как только они увидят тебя на этих стенах, стоящим против них, ты станешь еретиком, и они не дадут тебе пощады.
— Да будет так. Теперь это дело чести.
— А. Паратж. Что ж, это я понимаю. Но помни, нелегко быть файдитом — изгнанником. Спроси у тех, кто сегодня делит с тобой солому; у них тоже когда-то были замки.
— Я решил. Покажи мне эти доспехи; возможно, мне придется отнести их в кузницу, чтобы отшлифовать и отполировать. Не подобает мне встречать свой последний бой в потрепанном или убогом виде.
Раймон ухмыльнулся.
— Что ж, я исполнил свой долг и честно тебя предупредил, сеньор. Я и не думал, что человека, который в одиночку вышел против сорока, будет легко отговорить от боя. Я рад, что ты решил остаться. Я бы предпочел иметь тебя на своей стороне, а не на их.
*
Это была большая семья, пять или шесть маленьких детей, все сидели на корточках на земле под навесом. Оборванец, крутившийся поблизости, выхватил у одного из детей полкаравая хлеба и бросился бежать. Филипп вытянул руку и схватил его за ухо. Он отобрал у него хлеб и вернул его владельцу, пока маленький негодник извивался и сопротивлялся.
Мужчина выхватил нож.
— Я отрежу ему его гребаный нос!
— Если сделаешь, мне придется отрезать твой. А теперь обратись ко мне «сеньор», поблагодари и возвращайся к своей семье. Я сам разберусь.
Нахмурившись, мужчина коснулся своего чуба, пробормотал:
— Да, сеньор, — и ушел.
Филипп повернулся к оборванцу.
— Зачем ты это делаешь, Лу? Ты, должно быть, худший вор в мире, тебя вечно ловят.
Мальчик пнул его.
— А тебе-то что? Ты меня бросил!
— Я тебя не бросал. Я помог тебе из милости, неблагодарный. Я тебе не отец и не родственник.
— Я тебя, мать твою, ненавижу!
Филипп покачал головой. С этим мальчишкой ничего не поделаешь.
— Где женщина, Гильемета?
Мальчик кивнул в сторону церкви.
— С ней все в порядке?
— Она больна.
— Отведи меня к ней.
Он отпустил мальчишку, и тот неохотно повел его по ступеням в церковь. Гильемета лежала у стены в нефе, бледная и вспотевшая. Люди перешагивали через нее, словно ее и не было, — еще один узел тряпья без всякой надежды.
— Давно она в таком состоянии?
— Со вчерашнего дня.
— Жди здесь, я принесу тебе еды и приведу помощь. И не вздумай ничего красть. Постарайся уберечь свой нос. Это единственное, что у тебя умеет бегать.
LXXIII
— Добрые люди Монтайе! Крестоносцы идут, чтобы избавить нас от гнусной ереси! Мы должны распахнуть перед ними ворота, иначе сгорим, как в Безье! Это наш Судный час! Если мы не исполним свой долг перед Богом, мы познаем Его святой гнев! Оставаясь за этими стенами, мы вступаем в союз с Дьяволом. Но если мы откроем ворота и впустим Воинство Божье, нам нечего будет бояться! Они лишь хотят, чтобы мы выдали им тех, кто поклоняется Дьяволу и презирает единую и истинную Святую Церковь!
Кто-то швырнул кочан капусты. Впереди завязалась потасовка между зевакой и одним из громил священника. Солдаты вклинились в толпу. Не время для бунта, когда все готовятся к войне.