кой-где уродливо и ржаво проступала,как пятна крови сквозь бинты…И он ответил, что могильныя плитысовсем не тяжело откинуть покрывало,совсем не тяжело восстать из немоты:кто был зерном – тому и слова мало.
Кто был зерном, кто семенем – томуда хрящ иной и вправду плодоносен,и жизнь его продлят стволы прямые сосен,и брошенное некогда во тьмувзойдет из тьмы, и с легкостью отбросимпостель из слякоти – последнюю тюрьму.Да, Боратынский, ты живешь. Твоя стезя,иная слову, иглами шевелит.Но мне-то лечь в асфальт, что над землею стелют!Не в землю, но туда, где умереть нельзя,чтобы воскреснуть. Шел ремонт. Расплавленной смолоютянуло отовсюду…
Демон
Да, я пишу, побуждаемдемоном черных субботс именем демоса: потгрязной рукой утираем,тряпкой промасленной, краемокровавленных свобод.
Как не похож на пчелиныйнаш опечаленный труд!Перемещение грудщебня, бумаги и глины –творчества без сердцевинывсеоплетающий спрут.
Сосредоточенно строясоты своей пустоты,чьи восьмигранные ртызалиты черной смолою,меда ли солнце густоеищешь попробовать ты?
Но обретаешь работыхимию – привкус чернил.Вина, которые пил,смешаны с ядом субботы…Бледных предместий болоты,Господи! как я любил
за нарывающий хаоспод кожурою земли,за электричку вдали,что побрела, спотыкаясь…Да! – я кричу, задыхаюсьвслед ей. Но годы прошли.
Там, на закате, строеньяльются медовой рекой…Жало трубы заводскойсолнце разрезало тенью.– Желтая тень воскресеньяда не воскреснет с тобой!
Воскресенье
Как трудно все! Мерцает редкий снегмеж редких веток. В освещеньи ртутноммертвец, питейный человек,мешок с добром сиюминутным, –ни жалости не вызовет, ни зла,но каждая судьба чиста и неподсудна,когда вот так неузнанной прошла.Да что за дело мне до жизни этой частной,до дроби, избранной из цельного числа
на миг неисцелимо-безобразный!Венец надели. Воскресенье. Хмель,подобно сплетне, царствует заглазно.
И тащит пьяница незримую постельповсюду за собою. – Лазарь! Лазарь!не слышит, рухнул на панель.
Ангел августа
Ангел августа
О, зелени плесни мне вместе с пылью!Мне пыльной зелени плесни.Последнего тепла сгорают дни.У сонных мотыльков опали крылья.Но временное снится изобильена миг уснувшему в тени.
То заскорузлый ангел плодородья,раскрыв лиловые крыла,склоняется над ним – то жирная леглана почву тень, и черви в огородеиз чрева тучного земли чревоугодьявысвобождаются… Числаим нет. Кишат и оплетают телоуснувшего после трудов.Тоннели в мякоти плодов,в зеленой мякоти ли, в белой –и чернь и ржавчина. И смерть природе спелой,как женщине после родов!
О, зелени в глаза мне! – так же плесеньбывает нежно-зелена –в последний раз плесни… В последнем всплеске снатвой, август, миг и сладостен, и тесен!
«Слышу клекот решетки орлиной…»
Слышу клекот решетки орлиной,чудный холод чугунных цветов –тень их листьев легка, паутинамне на плечи легла, охватиласловно сетью. Хорош ли улов?
О, как ловит нас на созерцаньимир теней. Рыболовная снастьнам раскинута – очерк ли зданья,голубой ли решетки мерцанье,льва ли вечно раскрытая пасть.
Приоткрывшийся зев – о, не здесь ливход в подземное царство Шеол,где бы с шорохом легким воскресливсе цветы из металла и жести,где бы с хрустом проснулся орел,но зато где бы я обратилсяв неподвижно-бесформенный ком,в слиток тени – и голос мой слилсяс гулом пчел над бездонным цветком…
В цветах
В цветах, источающих зной,в тяжелоголовых и сонныхцветах – в мириадах и сонмахцветов, восстающих из гнили земной, –сгущается преображенного тленаневидимое существо,текучего запаха демон,и тянутся пальцы его,мне в грудь погружаясь, как в пену.Земля меня тоже впитает –шипя и пузырясь –в песок уходящую жизнь…Вино дорогое в подвалах,где плесень и сырость,цветы в состояньи подземном, прекрасном на вырост –все выйдет когда-то наружу,все в дух обратится.Вселенная запаха! примешь ли тленную душуцветов и цветов очевидца?обнимешь ли, гной из себя источая,всей памятью пьяной небывшего рая?..