Или настолько, сердце, слаб твой однодневный взлет –слабее крылий трепетаньяпрозрачной (уснувшей) бабочки, что как бы не живет,лишь ветра чувствует дыханье?На беспорядочном пути то крен, то поворот –не все ль равно? Зачем ей расстоянье?
И ты не спрашивай, зачем летаешь кувырком,зачем в паденьи угловатомопору ищешь ты, как будто строишь домиз воздуха и ароматарасплавленного меда над цветком…Но крыша, Господи, прозрачна и крылата!
«О, расскажи мне о ничто…»
О, расскажи мне о ничтов осколках глаз его стеклянных,где столько ягод на полянах,блестящих капель на пальто.
Стекающих в твою ладоньминут, потерянных в слияньи…О, сколько ягод в смуглой дланимерцает, плещется, – но тронь
губами – мокрое пятно.Вода, проникнувшая в поры.Разлуки, встречи или ссоры –одно касание, одно
до влажной кожи, до рукипружинящей, но и прильнувшей,и глаз печальных блеск потухший,и всплеск невидящей реки…
Черника
Земную жизнь пройдя до половины…Перевод с итальянского
Земную жизнь пройдя до середины,споткнулась память. Опрокинулся и замерлес, погруженный в синеву.
Из опрокинутой корзиныструятся ягоды с туманными глазами,из глаз скрываются в траву…
Черника-смерть! Твой отсвет голубиныйпотерян в россыпях росы, неосязаемтвой привкус сырости, твой призрак наяву.
Но кровоточит мякоть сердцевины –прилипла к нёбу, стала голосами,с какими в памяти раздавленной живу.
Вишни
Густо-вишневый, как давленых пятнаягод на скатерти белой,миг, обратившийся вечностью спелой, –прожитый, но возвращенный обратно!
То-то черны твои губы, черны!Двух черенков золотая рогаткапляшет в зубах – и минувшее сладко,словно небывшее, где без остаткамы, настоящие, растворены.
Мы и не жили – два шара дрожали,винно-пурпурные брызги потокавремени – вишни раздавленной, сока,бывшего замкнутой формой вначале,полным, но влажным подобием сока,окаменевшего в вечной печали.
Виноград
Влюбленные заключеныв полупрозрачные шары огромных виноградин,попарно в каждой ягоде… Всеядених жадный рот, и руки сплетены.Но в городе вина всего пьянее сны –сплетенье радужных кругов, перетеканье пятен.
Сферические вечера.В стеклярусных жилищах светотокауснут любовники, обнявшись одиноко,обвитые плющом от шеи до бедра…Но в городе – во сне уснувшего Петразмея впивается в расширенное око.
Чем зрение не виноград?Когда змеиное раздвоенное жаловнутри зеленых ягод задрожало,когда вовнутрь себя вернулся взгляд –он только и застал, что город-вертоградрастоптанной любви, копыта и канала.
Лишь остовы на островах!Их ребра красные подобны спящим лозам,их лица, увлажненные наркозом,их ягоды блаженные в устахраздавлены. Текут на мусорную землю.Но светел шар небесного стекла,и времени прозрачная змеявлюбленных облегла кольцом небытия.
«Прекрасно буршества пригубленное пиво…»
Прекрасно буршества пригубленное пиво,и хмель глубок, и густо-зелен сон…Вот искушенье памяти – вкушенбессмертия напиток торопливыйв ином рождении, где бродит по странефилософ странствующий, где вино в броженьи –но мысль уже пьяна до головокруженья,и предвкушенье выпивки вдвойнепьяней вина. И жизни предвкушеньепрекрасней жизни. Глянцевые сливыглубоких синих слез, упавшие в траву,лежат нетронуты, но внутренне счастливы –их солнцем-веществом навеки проживу!И в памяти – как будто наявуих не было (плоды воображенья) –года студенчества дрожат, и цельны, и полнысвоей иссиня черной тишиныи сока невкушенного забвенья.
Вопрос к Тютчеву
Вопрос к Тютчеву
Я Тютчева спрошу, в какое море гонитобломки льда советский календарь,и если время – Божья тварь,то почему слезы хрустальной не проронит?И почему от страха и стыдатемнеет большеглазая вода,тускнеют очи на иконе?Пред миром неживым в растерянности, в смуте,в духовном омуте, как рыба безголос,ты – взгляд ослепшего от слез,с тяжелым блеском, тяжелее ртути…Я Тютчева спрошу, но мысленно, тайком –каким сказать небесным языкомоб умирающей минуте?