Мы время отпоем, и высохшее тельценакроем бережно нежнейшей пеленой…Родства к истории роднойне отрекайся, милый, не надейся,что бред веков и тусклый плен минуттебя минует, – веришь ли, вернутдобро исконному владельцу.
И полчища теней из прожитого всуезаполнят улицы и комнаты битком…И – Чем дышать? – у Тютчева спрошу я –и сожалеть о ком?
«Во дни поминовения минут…»
Во дни поминовения минут,в себя вместивших жизнь десятилетий,не я шепчу: вернитесь! Это ветерсухими письмами шуршит, которых не прочтут,чужими жизнями, которым не ответим…О, если бы земля прияла их под спуди успокоила – мы знали бы: не встретимбезмолвных лиц и голосов безлицыхво книгах-кладбищах, во дневниках-гробницах.
Во дни, когда во мне заговорятушедшие – но глухо и незряче,не я отвечу им. Лишь ветер, ветер плачет,да в горлах жестяных грохочут и хрипяткомки застывших слез – но в таяньи горячих…Во дни, когда тепло войдет в меня, как яд, –тепло дыханья всех, чей голос был утрачен,чей опыт пережит, чей беглый высох почерк, –в такие дни, в такие дни и ночи
я только память их, могильный камень, сад.
Смерть поэта
Всей-то жизни, что сотня страниц!Столько лет здесь уснуло вповалкуподле строчек. А крикнешь: очнись! –глянет мутно спросонок и жалко.
Даже нет, не лицо. Пустота,сохранившая форму затылка…Чуть примята подушка, припухли уста,знать, и сон-то сошел на нее неспроста,раз не прожита жизнь – но дрожит на запястьи в прожилках.
Эй, очнись, моя милая! Руксветлый дождь пробежал по страницам…Кто нас перелистает – и вдруг суете удивитсявсей-то жизни, что чудом смогла уместитьсяв госпитальной постели, в шершавой душе очевидца,где со смыслом сцепляется звук.
Где на цыпочках ночью во двориз последней выносят палатыдве рябых санитарки, две белых и смятых,эту жизнь, ускользнувшую тайно, как вор.Вот не гонится только никто, не вопит о пропаже,лишь больничные теплятся запахи тел, и белья, и параши,лишь невидимый слышится хор.
Путем обыденным
Когда умрешь – и хлынут за тобойвсе волны медные приспущенного мира,бессильный медленный прибой,что дребезжит в автобусах гурьбойвенков и стекол. Холодно и сыро.Нас вывезут по Выборгской на Охту –по набережной мимо штабелей,где волны медные, от сырости намокнув,на мелких распадаются людей.Где Смольного собора пятерчаткав глотке воды стоит невпроворот,где разум покачнется и замретот холода и невской влаги сладкой.
«Когда подумаешь, какие предстоят…»
Когда подумаешь, какие предстоятнам годы униженья, –стеклоподобно застывает зренье,и лед голубоватый – взгляд –лежит недвижимо и плоско на предмете,как наледь ступеней,ведущих к вымершей воде, ведущих к ней,окостенелой нашей Лете.Когда подумаешь: ни лодки, ни пловца,чтоб сердцу зацепитьсяв его скольженьи вечном очевидцапо льду зеркального лица,к нам обращенного из дали, словно свыше…О будущем когдаподумаешь, но треска не услышишьрасколотого льда –представь тогда Весну в обличьи отвлеченном:чуть рот полуоткрытв глубоком феврале, что ржавчиной сквозитна небе золоченом,как на иконах нежной той поры,где чернь и позолотаотметили полярные миры.
Добро и Зло, как два враждебных флота,сошлись, перемешали корабли,и морю их не придано земли.
«Где сердцу есть место? где сердцу-моллюску…»
Где сердцу есть место? где сердцу-моллюскуесть место, к чему прилепиться?Вот каменный парусник грузно кренится,восходит волна по гранитному спуску.Вот запах гниющего в гавани флота –и сердце прижалось ко дну пакетбота.В двустворчатой близости неба и моря,облитых живым перламутром,где остров жемчужный над ежеминутнымлиением света, сгоранием, горем?Где брезжит клочок неколеблемой тверди –хотя б на секунду забвение смерти?