«Блаженна рассеянность в бывшем саду…»
Блаженна рассеянность в бывшем саду,и слабая память блаженна…Оно и прекрасно, что все постепенноисходит как пар изо рта –и те, кого ждал я, – их больше не жду,и те, кого помню, – они сокровенны,как скрыт механизм крепостного мостапод скользкой брусчаткой, под именем Бренны.И мост не подымется больше, и мест,какие казались людьми,здесь больше не встречу… И душу возьми,о сад одинокий мой, крест.Когда бы собрание просто дерев,неловкие груды камней –все было бы легче, и небо светлей –а не отворившийся зев,где туч не усмотришь, не то чтобы звездили Елисейских полей.
О, сад
В архитектурной муке длится сад,подобно недостроенному зданью.Еще не застит свод прозрачного сиянья,еще не люстры листьями звенят,но всех небес хрустальные подвескиуже меняют цвет, когда сместится взгляд, –то жжет рубин, то теплится гранат,то холод-изумруд, то черный лед – агат.Все брызги, искры или всплески.
А водоем, откуда все пришло,лежит бесцветно и неощутимомежду колонн-стволов, как зеркало, что дымомсжигаемой листвы заволокло…И назначенье светлых лоджий паркаеще темно. Здесь времени назлоне храму ли расти до неба, чтоб леглона душу облегченье, и крыло,небесной ласточки напрягшаяся арка,земли коснулась тенью – и лица?
Едва ли церковь… Или же дворцаздесь вечный остов? память о барокко?Но слишком низко пали облака,тяжел орнамент веток, и тосканепросвещенная, запавшая глубоков невидящем пруду, в стекле его зрачка.
Скорее, сад – холодный дом Творца,оставленный расти пустым и неуютным,чтобы в существовании минутномты не забыл, что жизни нет конца.
«Кто знает, какой из ничтожных забот…»
Кто знает, какой из ничтожных забот,какой из хозяйственных нуждобязан духовностью взгляд?Посмотришь, твой спутник, казалось бы, чуждобыденной жизни, касаясь, как сад,ветвями до нежных высот.
Посмотришь: лицо его оживленоизвилистым деревом мысли его,и внутренне листья дрожат –не путник в троллейбусе, но существо,рожденное в доме дриад,глядит на дома и деревья – в окно,скользящие плоско назад.
Посмотришь: глаза его там, на стекле,наполнены скорбью текутпочти без причины, почти…Не спрашивай, что опечалило? – труднапрасный… А спросишь, прости,когда промолчит он в ответ.В томленьи попутчика, в муке путипричины возвышенной нет,как дереву слова на этой земле,как мысли, что вьется движенью вослед,нет силы возвысить униженный бред,ни дольней дорогой брести.
«Прекрасен лоб, когда обезображен…»
Прекрасен лоб, когда обезображенкрылоподобной складкойот мысли горестной, но сладкой,сплетающейся с пасмурным пейзажем.
Душа захвачена любовной этой схваткойприроды мысли с этой мыслящей природой,чей поцелуй тысячеротыйсквозит болотной лихорадкой.
Я спрашиваю – ежели развяжемпечальный узел, будет ли свободойто состояние с любовью и работой,где самый воздух грустью не окрашен?Я спрашиваю – если бы украдкойне посмотреть в окно, хотя бы с неохотой, –как был бы вид внезапной смерти страшен!
Не синяя гряда небесных башен,но тело, сотрясаемое рвотой,но мысль, источенная чернью и чахоткой.
«Есть пешехода с тенью состязанье…»
Есть пешехода с тенью состязанье –то за спиной она, то вырвется вперед.Петляющей дороги повороти теплой пыли осязанье.
Так теплится любовь между двоих:один – лишь тень, лишь тень у ног другого.Смешался с пылью полдня полевого,в траве пылающей затих.
Но медленно к закату наклонитсяполурасплавленное солнце у виска.Как темная прохладная река,тень, удлиняясь, шевелится.
Она течет за дальние холмы,коснувшись горизонта легким краем.И мы уже друг друга не узнаем,неразделимы с наступленьем тьмы.