Я могу выразить это иначе. То, что я говорю сейчас, в принципе не отличается от того, как деревья шелестят листьями. Самовоспроизводящиеся, саморегулирующиеся биологические системы по своей сути подобны друг другу, будь то деревья или люди.
Как человек, я могу, разумеется, возразить, что вот я сижу здесь у окна и вижу дерево, при этом я исхожу из того, что дерево меня не видит. Но что означает «видеть»? Слово на птичьем языке людей… Разумеется, это верно, что дерево ничего не видит, но ведь по-своему оно всё же увидело меня, ощутив присутствие человека если не напрямую, то хотя бы по загрязнению воздуха.
Можно сказать, что это указывает, в сущности, лишь на то, что человек расположен в иерархии выше дерева и обладает властью над вещами, короче, именно мы решаем, должно ли дерево умереть, а не наоборот. Но кто знает, какими именно гранями следует поворачивать смысл? То, что выглядит как гибель леса, возможно, является знаком того, что в опасности мы сами, что погибнуть предстоит нам самим – вслед за лесами, конечно.
Хотя в данном случае мы вслед за лесами или наоборот – леса́ это занимает гораздо меньше, нежели нас. Мы-то не обладаем способностью, умерев, восставать из праха, а если взглянуть на семена растений, пролежавшие в египетских пирамидах и взошедшие в наши дни, можно исходить из того, что деревья просто укроются в земле и прорастут снова, когда придёт время, как только исчезнет загрязнение воздуха – и люди. Деревья выживут, но при таком сценарии скорее вместе с тараканами, чем с нами.
Говорить так, конечно, нехорошо. И всё же. Это показывает, что мир в действительности может и читать, и быть прочитанным. Что возможен сбор впечатлений, как сбор винограда. Что возможна жатва знаков, как жатва пшеницы. Что мы как люди можем считывать множество знаков, от движения звёзд и облаков, через перелёты птиц и миграцию рыб, вплоть до муравьиного языка и водоворота в кухонной мойке. Всё от астрономии и незримой химии до биологии в её связи с климатом. Но читать могут и муравьи. И деревья читают и в течение секунд узнают, когда им следует поникнуть листьями, если под угрозой их цветение.
И всё же мы уникальны, но лишь постольку, поскольку уникальна Земля. Ведь это Земля в своей биосфере разработала проект, именуемый человечеством. Которое уникально не столько потому, что поблизости, в нашей области мирового пространства, нет другого человечества, подобного нам, и не столько потому, что мы способны считывать мировые знаковые системы и пытаться перевести их на наш собственный язык, и уж тем более не потому, что мы можем прочитать саму естественную и историческую эволюцию этой читаемости, – нет, если вдуматься, то уникальны мы лишь потому, что используем слово «Бог».
Ибо мы можем представить себе, как мы сами, завершив прочтение самих себя и всего остального в придачу, в конце концов достигнем предела читаемости. И возможно, именно эта пограничная линия, предвосхищаемая нами, и делает нас уникальными. Там вдали у этой пограничной линии, лежащей на самом деле в глубинах нашего рассудка, мы и ведём между делом эту беседу между читаемостью и нечитаемостью, которую мы эмпирически именуем Богом.
И ведём мы её уже очень долго. С тех времён, когда у нас ещё не было письменности. Может быть, почти с тех времён, когда не было устной речи. Во всяком случае, с тех времён, когда мы ещё ни устно, ни письменно не сочинили первого стихотворения, ибо стихи заложены в нас изначально – собственные стихи Вселенной.
Между делом мы не раз пытались уловить эти стихи, и мы называли их как угодно, от откровения до науки. С тех пор как явились миру первые священные писания, например Библия, до Новалиса, затем до Малларме, а в науке и вплоть до новейших теорий о структуре Вселенной, существовало представление о книге мира, той книге, которая способна выразить всё и тем самым является логическим завершением беседы между читаемостью и нечитаемостью, вписанной в слово «Бог».
Представление, вечно подпитываемое собственной нереализуемостью. Библия, безусловно, называется откровением, но это откровение ограничивается тем, что мы смотримся в него как в зеркало, видя загадку, но в своё время посмотрим и лицо в лицо – когда-нибудь, когда открываемого мира больше не будет.
И также, когда Новалис пытается отыскать всеохватывающий сплав слова и феномена – «Das Äußre ist ein in einen Geheimniszustand erhobenes Innere» («Внешний мир есть возведённый в состояние тайны мир внутренний») – и подходит вплотную к формуле архетипической книги, его труд разрастается всё более беспорядочно, ибо чем больше он собирает, чем больше во всё это вчитывается, тем больше, кажется, всё рассеивается, так же точно, как впоследствии у Малларме начинают говорить скорее паузы между словами, чем сами слова.