Время Юстиниана
Снилась императору Вселенная:
Реял крест над холодом закона,
Заплывал в покои толстостенные
Топот христианских легионов.
Под кадильный плеск, под возглас «Кирие»
Совмещались в куполе Софии
Катакомбы Рима, грозы Сирии,
Фиваидские скиты сухие.
Сон сбылся. Неслись пески горячие,
Поднимался дым селений брошенных,
У вандалов Африка захвачена,
Возле Тибра ржали в пене лошади.
Цвел Константинополь. Гимнам вторила
Тишина дворцовых переходов,
Обрастала догмами история,
На века записывался Кодекс.
Сон сбылся, но явь была расплатою:
В первый раз в лицо пахнуло тленом,
Складка меж бровями императора,
Трещина качнувшейся Вселенной.
Эстафета
Мы прочно встали на водоразделе,
Водораздел просторен и высок,
Он перед нами прошлое расстелет
И вести будущего донесет.
Сквозь грохот войн, сквозь взрывы в черной пене,
Сквозь слизь траншей и глину волчьих ям
Мы прадедам кивнем сквозь поколенья
И руки им протянем, как друзьям.
Грановский и Киреевский… За ними
Прохладный Запад ровно золотист,
За ними в колокольном переливе
Свободной грудью дышит романтизм.
Любовь и дружба… В ровных плитах камень,
Гремит собор, звучит просторный неф
И летний вечер, как в хрустальной раме,
Спокойно гаснет в стрельчатом окне.
Безудержные споры до рассвета,
Где совершенством бредит каждый вздох,
Колонны. Парки. Университеты,
Широкий взлет сороковых годов.
Наивность? — Нет. Уверенность и цельность
Души свободной, совести простой.
Мы ясность духа заново оценим,
Мы цельность сердца вновь поставим в строй.
Искания мы закрепим в ответах,
Учась друзей в прошедшем узнавать.
Мы будущему шлем, как эстафету,
Их веру, мысли, чаянья, слова.
Письмо из Равенны
«Равенна, двадцатого мая.
Всех впечатлений не передашь,
Комнату в пансионе снимаю,
Простите за слепой карандаш.
Погода прохладная. После Рима
Все простужаются и чихают.
Жизнь фантастически неповторима,
Тетради исписываю стихами».
Пролетки за окнами проезжали,
Весенняя дымка к морю звала
И небо через листву отражалось
На солнечной полировке стола.
И в солнечных зайчиках, в бликах этих
Бессмертье обещано наверняка,
Обещана жизнь в золотистом свете,
Юность продолженная в века.
Крыши сквозь дымку позолотились,
Синим отсвечивает потолок,
И ветер откуда-то из Византии
Доносит разговор куполов.
Готы ломают Рим. Теодорих
Рвется к Равенне, шпоря коня,
Девы мозаик в гулком соборе
Шествуют, головы наклоня.
Вторглись в пределы владений спорных
Варвары. Врезался конский храп,
Копья, копыта, медные шпоры,
Полчища. Ветер. Полчища. Прах.
И все это здесь и все это рядом,
И кажется будет копьем задет
Верхний жилец с блуждающим взглядом,
Приехавший на неделю студент.
И всё это вместе — весна в Равенне,
Первая без опеки весна,
Весна кипарисов, склепов, ступеней,
Страниц неоконченного письма.
________________________________________
Голуби из-под ног взлетали,
Вспархивали на крыши, треща,
У паперти церкви Сан Витале
Были туристы в светлых плащах.
В эту дверь вступаешь как в вечность,
В эту дверь вступаешь как в склеп,
Камень древностью обесцвечен,
От потёмок камень ослеп.
Дверь захлопнул, как в воду канул,
Наверху сомкнулась волна,
Здесь встречаешь Юстиниана
За колонной возле окна.
Только где-то очень далеко,
Через стены сквозь строй веков
Слышен улиц весенний клёкот,
Набегающий гул подков.
От шагов просыпался камень.
Из конца в конец к алтарю
Бил янтарь по оконной раме,
Пропуская в купол зарю.
Небо шло в просветах оконниц,
Фреска разламывалась в порошок,
Девушка, прижавшись к колонне,
Чертила в блокноте карандашом.
«Господи, это она, в читальне
Виденная в последний раз…»
Он пошел по приделам дальним,
Не спуская с фигуры глаз.
«Плиты… Неважно… Чем откровенней…
Ударом тока расплавлен наружный пласт…
Встретить ее, сейчас, в Равенне
В Сан Витале, с глазу на глаз…»
Камни хрустящей пылью покрыты,
Сырость на фреске ниши стенной…
Он подошел вплотную по плитам
И встал, не дыша, за ее спиной.
Легким хотелось неба и воли,
Ветра хотелось. Шли года.
Он перевел дыхание. «Оля!
Вот уж не думал, не гадал.»
Дрогнули плечи. Легкая нота
В солнечный купол понеслась,
Она опустила руку с блокнотом,
Морем плеснулась сила глаз.
Если улыбается фреска
И заговорила мозаика,
А от крылатого плеска
Ангелов купола разверзаются,
То и тогда в надмирных высотах
Не верят, не радуются сильней
Чем он — голубой обложке блокнота
И одиночеству церкви — с ней.
Руки ее немного узки,
Античное что-то есть в лице…
Туристы какие-то по-французски
Переговаривались в дальнем конце.
Потом он спросил, рукой беспричинно
Волосы висков шевеля,
«Ты мое письмо получила?
То письмо, в конце февраля».
Глаза посмотрели из Фаюма,
Как на защиту взвилась рука.
Она сказала почти угрюмо:
«Не надо… Не будем о нем… пока»
Это письмо, вернее записка,
Признание ей во вся и всём,
Было как бомба, было как искра,
Было последним, было как сон.
Но это была весна Равенны,
Умная это была весна,
Всё принимающая мгновенно
За дополнение к тексту письма.
Они говорили. Из Сан Витале
Они выходили налегке,
Они в базиликах древних витали,
Вино покупали на уголке.
Они говорили. Они смеялись,
Читая латинские письмена,
Бежали часы. Тени сменялись,
В Равенне была большая весна.
_____________________________________________
Дверь в пансион скрипела как скрипка,
Лестница хромала как бес,
Ночью к письму прибавил постскриптум:
«Здесь, между прочим, Оля С.
Вчера из Палермо. Мила донельзя,
До помрачительности мила.
На колокольне мы были вместе
И оборвали колокола».