Где в эвфорическом быту
Европой выстраданный искус
Вливался в рифму иль черту,
Как неизбежно острый привкус.
В эпохе вы, эпоха в вас,
Пускай с Парижем вы в разлуке, —
А я — я поздравляю вас
И молча вам целую руки.
Анне Ахматовой
Я плыл Эгейским морем. Вдалеке
Зарозовел у берегов азийских
Мусический и грешный остров Сафо.
Кто ей внимал? — пять-десять учениц;
Немногим боле — граждан митиленских.
Пределом песен пенный был прибой.
Различны судьбы: ныне вся земля,
Многоравнинна, многоокеанна,
Лелеет имя сладостное — Анна.
Мне радостно, что в годы личных бед
И горестей я мог вам предоставить
Недели тишины в моих Старках,
Отторгнутых потом по воле века.
Лета стояли знойные, но дом
Бывал прохладен и прохладен сад.
На каменной террасе, окаймленной
Чугунными решетками, случалось,
Мы накрывали вместе чайный стол, —
Я снимок берегу, где профиль ваш
Соседствует с семейным самоваром.
Я вам носил подушки на гамак, —
Читали вы подолгу, и никто
Смутить не смел уединенья гостьи.
Мы в сумерки бродили вдоль реки,
Беседуя о всяческом. Я знал,
Что под руку иду с самою Музой.
Вы едете — о том шумит молва —
В Италию принять дары признанья, —
Уже давно там лавры заждались.
Когда венчал Петрарку вечный Рим,
То честь была взаимная обоим.
БАРОККО
Габариты
У всех землёй рожденных тел
Есть им неведомый предел.
Невидимо рука природы
Равняет полевые всходы,
И ограниченно простер
Платан свой лиственный шатер.
Кто видел, чтобы грань кристалла
Незримый рост перерастала?
Где есть живые существа,
Там есть и нормы естества,
Из вечных пра-узаконений
Исключены урод и гений,
Да разве старость под уклон
Исконный исказит закон.
Свидание
Я приморское прервал скитанье,
От ливийских улетел кочевий:
Вечный Рим назначил мне свиданье
Поздней ночью у фонтана Треви.
Внука жарким обнял он объятьем —
И мгновенье на груди у деда
И забвеньем стало, и зачатьем
От слиянья радости и бреда.
В дерзновенье световых потоков
Замирали, гордо-сиротливы,
Мраморные бороды пророков
И коней неукрощенных гривы.
Звуки Рима, как во сне, бездонны,
Полнили, спокон веков знакомо,
Улочку с улыбкою Мадонны
На углу облупленного дома.
И еще мне помнится — иль снится, —
Как, ища случайного причала,
Шелковая чертова черница
Бросила мне ласковое «чао!»
Рим
Умный пастырь, со своей отарой
Перебредший всей земли края,
Как же ты залюбовался, старый,
Ломаным фронтоном бытия?
Не твоей ли волею из тлена
Всех грехов, похороненных тут,
Заметалась каменная пена
Портиков, порталов и волют?
И не ты ль, апостол полуголый,
Мраморов иссекши тонны тонн,
Взволновал над городом подолы
Мучениц блаженных и Мадонн?
Ты устал, о Рим. В печальном звоне
Несмолкаемых колоколов
Ты несешь тоску своих агоний
В пышное безбожье облаков.
Старуха
Привыкла жить темно и просто —
Какие у старух дела? —
Доволоклась до девяноста
И вот — безумьем зацвела.
Сегодня муж идет в солдаты…
Вот сын покойник… Пьяный в лоск
Сел на кровать… Утраты, даты
Плачевно смешивает мозг.
То будто госпиталь… Ни боли,
Ни крови, — лишь в глазах темно…
— Ступай, сынок… — Да сын я, что ли?
Опять всё спутала… Смешно.
Ступай же, правнук, пошатайся, —
Поспал, пожрал — и был таков.
Придешь домой — не потешайся
Над бредом бедных стариков.