Оливковое дерево
Старая ты, старая олива!
Меж сестер, серебряных олив,
Поневоле стала сиротлива,
Их на триста лет опередив.
Приподняв твои печали вдовьи
На пустынный ветра произвол,
Расщепился в две ноги слоновьи
Пепельный, в сухих морщинах ствол.
Но еще, забывшись, ливней просят
И цветут как бы исподтишка,
И в усердье крайнем плодоносят
Три твоих еще живых сучка.
И не видно, как за ливнем следом,
И таясь, и млея, и спеша,
Закипает юношеским бредом
Древняя древесная душа.
Лилия
Доцветаю. Мои лепестки
Подогнулись, завернуты круто.
Габаритам своим вопреки
Белоснежная пухнет волюта.
В эту ночь сквозь лилейную плоть
Проступили прожилки распада,
И, не в силах его побороть,
Скоро стану посмешищем сада.
Пусть и стебель осклизлый высок,
Не смирились и листья с потерей,
Но тягуч склеротический сок
В разветвленьях зеленых артерий.
Пусть еще и цвету и пряма,
Но из чашечки, тлену послушной,
Лью вокруг, изумляясь сама,
Аромат незнакомый и душный.
Ты не бойся, что стала дрябла
Лепестковая старая тара, —
Прилетай, золотая пчела,
Взять последнюю каплю нектара.
Барокко
Сквозь развернутый свод в небосвод
Взмыть воздушною ангельской трассой
И амвоном, и звоном зовет
Чернь всемирную Рим седовласый.
В купол неба забросил шелка
К голоногим проветренным стаям,
Чтобы облачный храм Рыбака
Стал восторгом земным обитаем.
Рим, сжимая конвульсией крест
И хрипя в роковой конъюнктуре,
Истерических божьих невест
Изваял в беломраморной буре.
Свой лелея апостольский штаб,
Приказал он завалам цехинов
Над экстазами бронзовых пап
Каменеть бахромой балдахинов.
А смиренная тень красоты,
Промелькнув по церковному входу,
Между тем окунула персты,
В береженую мрамором воду.
И, сжимая ладонь малыша,
Средь изломов пурпурного плена
Просияла простая душа,
Мимолетно припав на колена.
В Пантеоне
В храме, открытом для звезд, в освещенной пещерке, у пола
Есть погребенье одно. Остановись, помолчи.
Сбоку из бронзы венок перед скромным стоит саркофагом.
Камень неровен и желт. Надпись гласит: Рафаэль.
ОЗАРЕННЫЙ
«Мне ль не любить аквариум земной…»
Мне ль не любить аквариум земной,
Где сам живу? Разлит до стратосферы
Лазурный газ. Под нами пламень серы,
Над нами космос черно-ледяной.
Мерещился нам в горних мир иной,
Но Люцифер не потерпел химеры, —
Он предложил без телескопа веры
Довольствоваться явью водяной.
Как водоросль, в эфире безмятежном
Купает верба гибкую лозу,
И сквозь эфир мы видим стрекозу,
Дрожащую на тростнике прибрежном.
Как рыбы, дышим в этом слое нежном,
Хоть смерть вверху и та же смерть внизу.
«Мой сладкогласный ангел, мне тревожно…»
Мой сладкогласный ангел, мне тревожно.
Младую душу ты взялся нести
По космосу — там духи не в чести,
Материя, ты знаешь сам, безбожна.
Мы небеса воображали ложно, —
В них пыль и сор, их некому мести.
И вообще на неземном пути
С фарватера не сбиться вряд ли можно.
Младой душе глаза запорошит,
А у тебя в гортани запершит,
И ангельские крылья станут рванью.
Спеши назад! — но к милым небесам
Возврата нет, — и хочешь ли ты сам
Вновь рабствовать тому же мирозданью?
«Сядь, Люцифер, — дымит моя лампада…»
Сядь, Люцифер, — дымит моя лампада,
Лишь ты вошел и ослепил мой склеп.