Меня сняли из жизни, проткнутых ладоней надрыв
От толпы заслонив. И я, не имевшая права
Так оплакать тебя, как мать или как Иоанн, –
Всё же плакала – плакала так, как умела,
И солёно-чернильный творился во мне океан.
Я пришла в пустоту, желая спасти от позора
Твоё тело – но ты появился в сиянии дня
Посреди этой мертвенной ночи – со светлым укором.
Ты ответил мне, как и всегда:
«Не касайся меня».
Не касайся меня, о земная жена, не касайся.
Зноем скована глина небес, и поёт соловей.
Я теперь не хожу в твои храмы, где шепчут: «Покайся».
Я по храмам ночных городов собираю людей –
Запах кожи и вкус, обрывки идей, разговоров,
Чей-то смех, чьи-то пьяные слёзы – сгодится и так.
Ты не счёл бы – я знаю – такую молитву позором,
Мой единственный друг,
Мой последний таинственный враг.
Не касайся меня, ибо тайну разрушит касанье.
Не касайся меня, ибо я не от мира сего.
И закаты горят над крестом моего воздаянья,
Как горят витражи в твоих храмах. Важнее всего
То, что море ночами вонзается в сушу, как раньше,
И как раньше, во тьме для влюблённых поёт соловей.
Не касайся. Порою мы жаждем бессмысленной фальши,
Но отчаянье честно – всегда, по природе своей.
И промозглая морось залива во тьму опадает,
Серебрятся оливы под зноем священного дня.
В синеве горит крест,
И над чёрной громадой Невы тихий голос сияет.
«Не касайся меня, – он твердит. – Не касайся меня».
10.10.2021
МАГДАЛИНА В ПУСТЫНЕ
Как жажда, иссушившая мне горло,
Томилось солнце в чёрных небесах.
Ты был изранен, сломлен и закован.
Ты был распят – а может, распинал
Кого-то сам; всему своя Голгофа.
Всему начало, и всему конец.
Сияло солнце; в ропоте и вздохах
Я по пустыне шла, и твой отец
Ни на секунду не давал покоя –
То бредом снов мне душу ворошил,
То присылал видения о горе,
Тоске и страхе. На исходе сил,
Песком багряным ноги обжигая,
Я шла вперёд; горячие ветра
Мне каждый нерв истерикой терзали,
Я шла и знала: кончилась игра.
Я проиграла, равви, проиграла.
Нет ничего за чернотой небес.
И разве лучше или хуже стало
Мне от того, что всё-таки воскрес?..
Я шла вперёд, и в голове мутилось;
Остановилась, выбившись из сил, –
И небо вдруг сияньем озарилось,
Меня оазис пышный окружил.
Цветы и травы там благоухали,
И шёпот теней звал под свежий кров
Из лепестков, корней, ветвей, сплетений
Лиан войти – и сочностью плодов
Упиться всласть, унять скребущий рокот,
Глухую боль и безысходный жар.
Потом – уснуть, забыв про вечный голод,
Про твой жестокий милосердный дар.
Про то, что умер, прежде чем воскреснуть,
А я коснуться так и не смогла,
И в дерево вонзился гвоздь железный,
И ржавая в меня вошла игла.
Но не забыть об иглах и о боли:
Я поползла к источнику, шепча,
Что гибельный дурман твоих историй
Спасает жертву – но не палача.
Что я успею – слышишь? – я успею
Убрать тот камень – в следующий раз.
И если вновь коснуться не сумею –
То лучше, равви, умереть сейчас,
В песке багряном, в пустоте и жаре,
Под чёрным небом, с именем твоим
На языке, – я жадно приникаю
К источнику, как будто бы к тебе.
Как будто бы – святое «наконец-то»,
Мой страшный грех, мой про́клятый талант.
Я пью – и исчезает гвоздь железный,
Бесследно растворяется в песках.
Я пью – и слышу твой усталый голос,
И тихо ненавижу, и дышу.
Я знаю, что опять тебе откроюсь,
Что проиграю – снова согрешу
Любовью, себялюбьем, любованьем,
Пером и кровью на святой заре.
Ты думал, что убьёшь меня молчаньем,
Но я живая – на твоей земле.
Я пью тебя, и сладкая отрава
Мне утоляет жажду.
Подожди –
Я умереть успею, но сначала
Испить бы яда из твоей груди.
15.01.2022
ЛЮБИТЬ ХРИСТА, ЛЮБИТЬ ИУДУ
Любить Христа, любить Иуду.
Единство веры и зверья.
Зачем и в ненависти всюду
Тебя упрямо вижу я –
Не знаю. Бурь порыв мятежный,
Январь, солёный от тоски.
И злит напев протяжно-нежный,
И боль впивается в виски.
Тьма из углов вползает жгуче
На трон из старо-новых ран.
Я знаю, знаю – станет лучше,
Пройдёт серебряный дурман,
И я увижу светлый город,
Где нет Голгофы и креста,
Где не зовёт звериный голод
Убить Иуду и Христа.
Кричит мучительная правда
Под красным бархатом греха,
И обещает муки ада
Чернильно-винная строка.