«Поздно ночью направляются трамваи…»
Поздно ночью направляются трамваи
Друг за другом в свой последний рейс.
Как светящиеся рыбы уплывая
По железному теченью рельс.
Покидают город и во мглу предместий
Входят стаей, жмутся все тесней;
Там, в прохладном парке, скученные вместе,
Цепенеют в бездыханном сне.
На стеклянном желтом диске циферблата
Ночь колдует, стрелками кружа.
Картами и пивом в будке полосатой
Коротают время сторожа.
И чудесное проходит мимо… С грустью
Замедляет шаг, минуя крайний дом,
И над пустошью безлюдных захолустий
Гневным разражается дождем.
Синий нос и губы до ушей —
Это тоже маска Мельпомены…
Позабудь на время о душе,
Кувыркаясь на песке арены.
Надо дать смеяться над собой
Тем, кто заплатил за это право.
Каламбур с пощечиной лихой
Создают хохочущую славу.
Скоморох, паяц, фигляр и шут —
Сколько прозвищ и какая участь:
Быть всегда посмешищем минут,
Смехом проданным давясь и мучась!
Но когда коснется ночь песка
И служители закроют входы,
К зеркалу бездомная тоска
Подведет нелепого урода.
Что ж смеяться? В ворохе афиш
Смята жизнь, забытая галеркой…
И хлопочет цирковая мышь
Над судьбою зачерствевшей корки.
«Болезнь — привал. За долгий путь…»
Болезнь — привал. За долгий путь
Соблазн устать кому неведом?
Свалиться с ног, чтоб отдохнуть,
Зарывшись в жар, забывшись бредом.
Болезнь — привал. Дорога ждет,
А ты прилег в траве, под скатом.
Дорожный, грузный тюк забот
На время снят и брошен рядом.
И ты мечтаешь, глядя в синь,
Где облака как гроздь жемчужин;
В ленивом счастье ты один,
Тебе никто, никто не нужен.
Дорога ждет, но ты лежи
С блаженным ядом в жарком теле.
Под вечер рядом, в желтой ржи,
Сверчок вдруг зачинает трели.
Как хорошо! Певучий звон
Как дальний благовест — не звонче;
Все дальше, глуше, тише он
И вот — умолк. Твой отдых кончен.
Но иногда — поет сверчок,
А он все длится, лучший вечер!
Твой, ставший легким, узелок
Другой берет себе на плечи.
Тогда тебе не нужно слов
И даже радости — не нужно…
Перешагнув воздушный ров,
В тех облаках бредешь жемчужных.
Многоголосый, звонкий, синий
Весенний день… И в синеве —
Легки все встречи на помине,
Все лица кажутся новей.
Ах, хорошо бродить часами,
Пить сладкий воздух как вино,
Делиться счастьем с воробьями
И знать, что все кругом пьяно.
О, первый ветер с первой пылью,
О, грохот, пущенный волчком!
Шалеет сердце от обилья
Улыбок, взглядов и толчков.
Кому ж такое не знакомо,
Беда такая не стряслась, —
Когда вот в этот гул и гомон
Несутся чувства не спросясь?
И чья с бунтарскою оравой
Желаний справится душа?
О, в эти дни бесценно право
Любить, смеяться и дышать!
О, ветреница, милая шалунья,
Опять твой шлейф белеет по садам;
Опять как растревоженные улья
Гудят взволнованные города.
Угомонись, проказница, и — полно
Придумывать для бабушки-земли
То бирюзово-розовые полдни,
То вечера в сиреневой пыли.
Нет, не могу! Когда цветут черешни,
Когда листва так юно зелена, —
Мне хочется вот этим хмелем вешним
Напиться безрассудно допьяна.
Мне хочется тогда за счастье ваше,
За вас, еще невстреченную мной.
Прозрачный мир, как голубую чашу
Заздравно опрокинуть над собой.
И под веселый звон, под птичий щебет,
Под плеск ручьев и жизни буйный цвет
Как бы в альбом — на синем, чистом небе
Вам посвященный начертать сонет.