«Я вижу, вижу все вперед…»
Я вижу, вижу все вперед
И узнаю во мгле туманной
То, что навстречу мне идет
Как враг жестокий и нежданный.
Напрасно запираюсь я,
Замкам испытанным доверясь, —
В тот грозный час судьба моя
С усмешкой распахнет все двери.
И диким вихрем вслед за ней,
Сметая всех, кто подвернется,
Топча и руша строй вещей,
Неотвратимое ворвется.
Ничем не оградить себя
От предначертанного рока…
Его шаги в ночи глубокой
Сейчас так ясно слышу я!
Январь, 1945.
«Проплывали мимо корабли…»
Проплывали мимо корабли
По реке, вдоль набережной узкой.
Баржи неуклюжие ползли,
Задыхаясь под ярмом нагрузки.
По теченью вниз стремился плот;
Кто-то пел на нем, забот не зная.
В кружевной сплетаясь хоровод,
Чаек праздная кружилась стая.
Было солнечно на берегу.
Звон летел с верхушки церкви старой.
Высоко, по синему лугу,
Разбежалась белая отара.
Мир царил, покой и тишина
В этом дне, любезном взорам Бога;
Словно из незримого окна
Он смотрел на водную дорогу,
На поля, на чаек, на суда,
На детей, резвящихся у сходней,
На меня, пришедшего сюда
Из огня и дыма преисподней.
По дороге. Дрезден — граница. 1945 г.
«Уже не пенье муз, не лиру…»
Уже не пенье муз, не лиру,
Не голос, милый голос твой, —
Нет, из глубин ночного мира
Я слышу только ветра вой.
Сквозь ночь, сквозь улицы, сквозь душу
И дальше — в бездну жуткой тьмы
Несется он и слепо рушит
Все, что так тщетно строим мы.
Не обольщай себя надеждой, —
Пощады нет, уступок нет.
И будет все, как было прежде,
Как было миллионы лет.
Ты — островок в том бурном океане,
Где смерч разбил мой беззащитный челн…
Каких понадобилось мне скитаний,
Чтоб наконец, средь дикой битвы волн,
Найти тебя, — затерянный в широтах,
Мой тихий, безымянный островок!
Из тех пучин, из тех водоворотов
Никто другой меня спасти б не мог.
И счастлив я! Не мне страшиться бури,
Так прочен обретенный мной покой,
Так хорошо глаза на солнце щурить
И слепнуть вдруг блаженной слепотой.
Уже забыты жертвы и потери,
И пусть — былого больше не вернуть…
Ты — все, что я искал: последний берег,
И от тебя — последний будет путь.
«Веселый гость, проезжий балагур…»
Веселый гость, проезжий балагур, —
Что я тебе? Уйду и сгину…
Из мрака парка мраморный амур
Свою стрелу вослед мне кинет.
И дальше зашуршат сухие дни
Янтарной осени. И снова
Дороги замелькают и огни,
Чужой судьбы чужие кровы.
Я буду далеко. И лишь глаза
Твои — финляндские озера —
Приснятся мне — зовущие назад,
Такого полные укора!
И сердце вспомнит темный наш разлад,
Весну, похожую на счастье,
И эту осень… В ней гудит набат
Неотвратимого несчастья.
В ней дикий разгорается пожар, —
Не листья рдеют в ней, а искры;
Река напоминает блеск ножа,
А ветки треск гремит, как выстрел.
Пока не поздно, сердце умоли:
Пускай оно поймет, забудет…
Что я тебе? Ведь наши корабли
Одной дорогой плыть не будут.
«Прости, что так поздно, но — было нельзя…»
Прости, что так поздно, но — было нельзя,
Большая беда мне мешала.
И только вчера, в сновиденьях скользя,
Я вспомнил тебя и Рапалло.
Залив, как объятье, и той синевы
Неправдоподобную нежность,
И ветер мимозный и море… увы,
Теперь это — прошлость и прежнесть.
Мне виделся часто, в мечтательный час,
Твой замок; агавы и фиги,
И доброе солнце, ласкавшее нас,
А в море — фрегаты и бриги.
Мне слышались часто хоралы цикад
Во мгле лигурийской прохлады,
Когда оживал заколдованный сад,
А в море — играли наяды.
Мне чудилось часто, что ветер вздохнет
И снова откроет страницу,
Где прерван был тот недочитанный год,
И море — ко мне возвратится.
Но годы зверели, бряцали войной,
Надежды сгорали в налетах…
Прости, что так поздно. Прощаюсь с тобой
И море — уходит на отдых.