Что же, — веселье подходит к концу.
Зала пустеет, пустеют бокалы.
Темные тени легли по лицу,
Кружится вальс тяжело и устало.
Что же, — пора покидать этот бал.
Сами собою смыкаются веки.
Миг, — ив сияющих недрах зеркал
Вскользь промелькнем и исчезнем навеки.
И ничего не останется нам:
Ночь, ледяные пространства и ветер,
Ветер, бегущий по мертвым мирам,
Прах развевающий тысячелетий.
Что же, — дослушай, допей, дотяни…
Меркнущий вальс все страшней, все печальней.
Гаснут последние в мире огни,
Ветер крепчает во тьме изначальной.
«Спаслись, уцелели, ушли от меча…»
Светлой памяти Раисы и Михаила Горлиных
Спаслись, уцелели, ушли от меча,
В огне не сгорели, под пулей не сникли…
Пылай же, зажженная мною, свеча
Как радость победная в праздник великий.
Дойди ликованье мое до Творца
Взволнованной и благодарной молитвой
За всех пощаженных, — кого до конца
Хранил Он в опасностях, бедах и битвах.
Но вас — неповинных, которых не спас
Ни бегства туман, ни лирический ветер, —
Какой панихидой оплакивать вас
И чем вашу гибель достойно отметить?
Я помню последнюю встречу… Уже
Зловещими были берлинские ночи;
Слова и движения — настороже,
Свидания — реже, беседы — короче.
Но рифмы братались, но строки текли
Как прежде — на нашем случайном Парнасе…
Кто думал тогда, что столицы земли
Рассыплются прахом, что солнце погаснет?
Что в недрах подземных, слепые кроты,
Мы будем дрожать бесконечные годы,
Что в мире миллионами встанут кресты
И плачем библейским заплачут народы?
Кто думал о проклятых небом местах
За ржавой чертой, о зачумленных остах,
О желтой звезде, о последних словах,
Кто думал о смерти?.. — Привычно и просто
Закончился вечер. Но как-то не так
Обыденно мы попрощались: глазами.
Трамвай зазвенел. И судьбы нашей мрак
Как занавес глухо упал между нами.
Следы затерялись и нить порвалась.
Во вздыбленных годах свершилось так много.
Но верю: по зову премудрого Бога
С земли голубиная пара взвилась
И к рощам блаженных была их дорога.
«Паровозы кричали, как птицы ночами…»
Паровозы кричали, как птицы ночами,
Напряженно желтели во мгле их глаза.
Навсегда сохранила проклятая память
Сундуки, поцелуи, платки, голоса.
И окно сохранила — подобно камее, —
Где никто не прощался и рук не сжимал,
Только думал тоскливо: о, лишь бы скорее!
В эту ночь, в этот час не сойти бы с ума.
Золотились огни, убегая за стрелку,
Убегали они далеко-далеко…
На суконное небо, как проигрыш мелкий,
Ночь небрежно просыпала горсть медяков.
А когда заскрипели прощально колеса,
Разрезая ландшафты, шатая мосты, —
На вокзале остался стоять низкорослый
Человек, опиравший плечо на костыль.
И опять изможденно тащились вагоны.
Кочегары как жертву сжигали дрова.
Ухмылялся калека. Стучал по перрону
Костылем деревянным, глаза закрывал —
И как будто не видел, как там, у забора,
Пригибаясь к земле, поднимаясь к звездам,
Однорукая смерть фонарем семафора
Подавала последний сигнал поездам.
«Поезд ушел, не спрося и не справившись…»
Поезд ушел, не спрося и не справившись,
Можно ли, должно ли, нужно ль уйти.
В сумерках шпалы белели, как клавиши,
Ночь зачернить торопилась пути.
Бедные, мы расторгались пространствами
Спящих чужих городов и полей… —
Разве тебе не наскучило странствовать,
Мир обходя, как знакомый музей?
Разве тебе не постыли названия
Станций, стоянок, местечек, столиц;
Кровы менять, чаевыми позванивать
И разбираться в похожести лиц?
Впрочем, как знаешь… Ведь каждый по-своему
Тот же все путь коротать обречен.
Многим, увы, не дано, не позволено
Сгруживать верстами жизнь за плечо.
Многим досталось завидное мужество:
Чью-то судьбу проводив на вокзал,
В тусклый, унылый паноптикум ужасов
Шагом спокойным вернуться назад.
Там над Жюль Верном, над львами, над трампами
Ждать, задыхаясь… Однажды, в туман,
Вдруг за окном, как за вспыхнувшей рампою,
Смерть многоместный подкатит рыдван.