«В детстве, — так ясно сейчас это помню…»
В детстве, — так ясно сейчас это помню, —
Вечером как-то меня посадили
На подоконник — широкий и белый;
Ватного зайца держал я в руках.
Там с любопытством смотрел я на стекла,
Где, разрисован декабрьским морозом,
Понизу вился, искрясь и сверкая,
Нерукотворный и пышный узор.
Вдруг над собой я заметил в пространстве,
В черном, как прорубь, рождественском небе,
Яркую точку, мигавшую часто, —
Трепетный светоч, невиданный мной.
Что это было? Внезапно исчезли
Стекла с морозною вязью, упругость
Гладкой доски, на которой сидел я,
Шорохи жизни и свет и тепло.
Помню, как, словно повисший над бездной,
Даже дышать иль мигнуть не посмел я.
Помню, как страшно мне стало, как громко
Няня, — я крикнул, — няня, огонек !
Долго в ту ночь надо мной хлопотали,
Сказкой напрасно стараясь утешить.
Страх и смятенье остались доныне…
Вечность, я жду, чтоб исчезнуть в тебе.
«Перед тобой — твой неизбывный день…»
Перед тобой — твой неизбывный день,
Он может стать подарком или пыткой;
Промчаться быстроного как олень
Или ползти докучно как улитка.
Он может быть и щедрым и скупым,
Угрюмым скрягой и веселым мотом, —
Разбрасываться счастьем голубым
И предаваться скаредным заботам.
Он может роком выдаться твоим.
Он на твою погибель выйти может,
И как палач, движением одним
Разрушить, искалечить, уничтожить.
А может быть — в цветении пустом
Он будет блекл, бесплоден и напрасен;
Ни бури гром не прогрохочет в нем,
Ни солнца блеск его не приукрасит.
И праздными останутся мечты,
Желанья на корню своем завянут.
День этот кончится вничью…
И ты Погасишь свет, измучен и обманут.
Я странствую не в пышных колымагах
И не веду заметок путевых.
Надежный конь, червонцев горсть и шпага —
Вот спутники в скитаниях моих.
Мне ночь сообщница. Слепая сводня,
Она мне помогает до утра
Не размышлять о начатом сегодня
И не жалеть о конченом вчера.
Что ж! Мудрость чисел копят звездочеты,
Скупцы стяжают звонкий груз монет,
А я, — я в мире тоже занят счетом:
Имен и встреч, желаний и побед.
Преследуя волнующее счастье,
Я не ищу ни истин, ни богов,
И вот — живу, покорный только страсти,
Увы, столь не похожей на любовь!
О бедные мужья, отцы и братья!
Вас не хотел иметь врагами я.
Я ваш должник. К ответу и к расплате
Давно, всегда готова кровь моя.
Но эти ночи, эти упоенья,
Восторг греха и страсти торжество!
Я помню каждое прикосновенье
И каждый миг блаженства моего.
Я помню каждую. Их было много,
Но я ли виноват, что не нашлось
Ни рук таких, ни губ — дабы в дорогу
Мне новую пускаться не пришлось?
Нет, это — горький рок, и неизбежно
Я обречен, терзаемый алчбой,
Обманывать доверчивую нежность,
Позор и горе сея за собой.
Пусть будет так. Не умирают дважды
И не родятся. Жребий дан навек.
Пусть отвращеньем утолится жажда,
Пусть близится последний мой ночлег.
Любимая! Сегодня наша встреча.
Тебя мне больно будет обмануть.
Зажглась звезда. Грустит кастильский вечер…
А завтра снова — поиски и путь.
Сколько лет мы с тобой не видались?
Или, друг, это были века?
Время мчалось, дыбясь и кидаясь,
Как взбесившаяся вдруг река.
Целый мир — содрогнулся и рухнул,
Став легендой на наших глазах;
Эту гибель, распад и разруху
Ни в каких не расскажешь словах.
Эту гибель… Чугунные ночи,
Улиц в страхе застывшую сеть,
Небо, — небо, в котором хлопочет
Сатанински гудящая смерть…
Я не знаю, с чего и откуда
Начинать бредовой свой рассказ,
Знаю только: не случай, а чудо
К этой встрече направило нас.
Чудо, друг, что в чудовищной бойне
Оба мы уцелели, что в ней
Не погибла — со мной ли, с тобой ли —
Наша дружба, но стала прочней.
Чудо в том, что друг друга нашли мы
Там, где даже следов не найти,
И, чудесно неисповедимы,
Снова встретились наши пути.
И не верится: кротко и сонно
Вяжет ночь свою звездную шаль,
Пахнет в комнате рощей лимонной
И чего-то так сладостно жаль.
Скоро быть Рождеству… Не пойму я,
Ты ли это напротив сидишь?
Твой ли голос, давнишним волнуя,
Рассекает дремотную тишь?
Воскресают лазурные дали,
Светлый воин поэт — Гумилев…
Боже, сколько же мы не видались, —
Сколько диких и страшных веков!