«Не примирюсь, не соглашусь, не стану…»
Не примирюсь, не соглашусь, не стану
Ни приноравливаться, ни кривить душой
И не предамся ни самообману,
Ни лжесвидетельству… Нет, честен сам с собой
И, как судья, взыскательный и строгий
К своим ошибкам, недостаткам и грехам,
Я никогда не отступлю с дороги,
Которую избрал себе когда-то сам.
И никогда души не разменяю
И сердца не продам ни на каком торгу.
Ключом поддельным — будь он даже к раю —
Я знаю, что воспользоваться не смогу.
Пойму Фому, но не прощу Иуду;
Не обвиню труса и не взыщу с глупца,
Но низость человеческую буду
Непримиримо ненавидеть до конца.
Насилье, подлость, угнетенье, зверство,
Обман, предательство, мошенничество, ложь,
Коварство, подхалимство, изуверство, —
О, низость! — всех имен твоих не перечтешь.
Коль хочешь быть теперь со мной знакомым, —
Садись. Я рад. Отставь-ка в сторону цветы.
Поговорим. — Да, я расстаться с домом
Был вынужден уже давным-давно… А ты?
«Настанет час: незрячий, твердый, строгий…»
Настанет час: незрячий, твердый, строгий
Упрется взор в небесный свод,
И позабывший в днях своих о Боге
По Божьей милости уснет.
В молчаньи, черной, скучной вереницей
Пойдут за гробом. Как вуаль,
Обволокнет заплаканные лица
Благопристойная печаль.
Дойдут. Опустят. Станут возле ямы,
Подкинут горсть земли вослед,
И прозвучит над скорбными крестами
О вечной памяти обет.
Потом — венки и насыпь станут знаком
Забвенья страшного… И те,
Кто провожал, кто безутешно плакал,
Вернутся к прежней суете.
Вот — чья-то смерть. Так к вечности дремучей
Один из многих перейдет.
Так я предвижу собственную участь,
Неотвратимый свой черед.
Поймешь ли ты? Не прихоть, не гордыня,
Но… — если б обрести и мне
Бесследность вечную… В морской пучине,
В уничтожающем огне.
Я дал душе моей каникулы
На долгий срок, на долгий срок,
Чтоб не страдала, чтоб не мыкалась
И не роняла горьких строк.
Мне хорошо в моем безмолвии,
Душа ушла, — я глух и нем.
Пусть лето в бурях, в грозах, в молниях,
Я не встревожусь уж ничем.
Покончив с ласковыми встречами,
Не ищет сердце новых встреч,
Ему обманываться не к чему
И больше нечего беречь.
Так канут дни мои бескрылые,
Никто им запись не ведет…
Эх, жизнь моя, подруга милая,
Не так ли в бухте мертвых вод
Безветрием завороженная,
Забытая средь камышей,
Не спорит джонка прокаженного
С забвеньем, с тишиной своей?
И что тебе — вернется, сгинет ли
Твоя ушедшая душа?
Оставь, забудь и будь покинутым
Как эта джонка в камышах.
«В звездную ночь на морозном катке…»
В звездную ночь на морозном катке,
Чуть в стороне, где ватага сугробов, —
Вдруг увидать и узнать вдалеке…
О, ведь и это случиться могло бы!
Слушать, как злится на холоде медь,
Вальс этот трубный восторженно слушать;
Слышать, не верить и снова глядеть
В нежную рябь ненаглядных веснушек.
Словно коньки на снегу, впопыхах
Все позабыть в этом счастье огромном
И заблудиться в студеных мехах
Взглядом, руками и сердцем бездомным.
Так начался бы он, век ледяной:
Выше и выше росли бы сугробы…
Там, на катке, повстречаться с тобой —
О, если это случиться могло бы!
«Мне так хотелось бы сразиться в преферанс…»
Мне так хотелось бы сразиться в преферанс
С корсарами на острове сокровищ…
Но время гонит свой громоздкий дилижанс
В шальной езде, — его не остановишь.
А жаль. За окнами мелькает иногда
Такой соблазн!.. Пастушеские дали,
Голубоватые, как льдины, города,
Сады, каких мы с детства не видали.
Порой, на перекрестке утренних дорог,
Вдруг встанет домик в облаке акаций…
Не знаю сам к чему, но, право, я бы мог
Сойти и здесь. И здесь навек остаться.
Возница злится на меня, на чудака,
Ему претит восторг мой беспрестанный.
Я вижу, как язвительно его рука
Заносит бич над клячей окаянной.
И с грохотом громоподобным, с быстротой,
Захватывающей в тиски дыханье,
Несемся дальше, покидая за собой
Видения плененного желанья…
О, бедная душа моя, — когда ж конец?
Ужель вот так и будем проноситься
Рабами сумасбродного возницы,
Вотще глазея вдаль — на хрупкий тот дворец,
Где наше счастье, может быть, томится?