Кап-кап-кап.
Привал. Верблюжиха, давно не водопоенная,
мужские руки, маленький подойник,
посередине выжжетой земли.
Кап.
в тючок укатан крошка – туарег.
Он не видал еще лесов и рек,
он не слыхал ни разу про Обаму,
он голоден и хочет молока.
но кажется пройдут еще века,
пока родит пиалу молока
верблюжиха, сменившая его родную маму.
Как горестно приходится живым!
Над Триполи вдали – зловещий дым.
Вверху летит косяк железных птиц,
Которые не видят сверху лиц.
Кап-кап.
А крошка туарег смеется птицам,
не зная что одна из них вчера
стряхнула два пера,
которые распались на пушинки,
одна из них попала на вершину
бархана, где была его семья.
Семь-я
теперь
верблюжиха, отец и он,
не знающий про разные ООН,
которые судьбу его решают.
А финики богаты урожаем.
Мне мнится, что испив из миски,
что всё-таки верблюжиха наполнит,
ребенок подрастет всего за час,
и встанет в полный рост
до финиковых пальм, потом до звёзд.
Глазами он сожжет из-под платка
шакалов, ихних птиц и ихних небоскребов,
которые гроздятся далеко,
их статую нелепую свободы –
что издавна несет лишь смерть и зло
всему, что в мире чисто и светло.
Их золото, их джипов и ракетов.
Расти, малыш.
Прости нас и расти.
И помощи от сильного не жди.
Сам становись над сильными сильнее.
И ты увидишь – станут суховеи
над пыльными холмами песни петь
всем нелюдям, что миру носят смерть
но сами смертны – телом и душою.
Расти, малыш!
И помощи не жди.
Над Триполи смертельные дожди.
Но там, где от злодейства люди гибли
увидим мы, как знойно вея, гибли
забьет песком пришельские стволы
и под бархан навеки похоронит
всех тех, кто смерти и забвения достоин.
Девочке которой хотят украсть лицо
Продай мои глаза. Продай моё лицо.
Продай мой мертвый мозг - ведь турки это ждут.
А я на небеса. Расстреляным бойцом.
Как в воду жидкий воск. Как клоун на батут.
Стесняюсь я в глазах. Бледнею я лицом.
Нельзя так поступать, нельзя нас отдавать.
Плюются в небесах. Не спеть скотам скворцом.
Отключим жизнесеть. - и в горе плачет мать.
Я вижу всё, молчу. " Не отдавай меня" -
Физически пока я не могу внушить
Претензий нет к врачу. .Хоть клятва и фигня.
И он не Гиппократ,...
Но я хотела б жить...
Как я стал поэтом
Поэзиям обучен не был,
Зато любилось ночью черной
Глядеть в распахнутое небо,
Как в дебри кузнецова горна.
И этот свет сжимал мне горло
Дышать не мог, но не мешало.
Как будто бы в вулкана жёрло,
Я вдруг попал и не сжигало,
А растворяло. Я терялся , -
Так Ванга в смерче потерялась.
Без зренья правда не остался,
Вот тут поэзия впиталась
В мой мозг и в сердце, в душу даже.
Стех пор она во мне живет....
...Я музе не даю поблажек,
Она мне тоже не даёт!
Пришлось немного заболеть, когда чистилище в колодце своем делал. Ну ничего. Я выздоровел почти совсем, и колодец мой, как новенький. А все потому, что когда я его убирал, то шептал ему и стихи и просто Живые Слова - он и воскрес с новой силой. И теперь в моем колодце Живая вода есть. Ей и умываться можно и закаляться и пить; а когда постираешь одежду, она приятно пахнет без всяких ядовитых химических порошков.
Колодец
Тому давно отец отрыл колодца,
Он был спасатель нашим всем дворам.
Под жаркими лучами и под солнцем.
Вода не пересохывалась там.
Потом везде построили колонки -
Пообленились черпать из низа.
И наплевали вредные потомки
Туда, куда в Руси плевать нельзя.
Колодец, одиночеством страдая,
Стоял, как бородавка во дворе.
Не разу ни плескалась в нем Даная,
Купаясь в водянистом серебре.
И он заглох от скуки и обиды.
И от того, что нужно лишь одно.
И завелись в нём жабы и москиты.
И запоганили собой колодца дно.
Желанье жить навеки в нём пропало.
Он протухал, как дохлый ёж в кустах.
Уже ничто его не волновало
И смерти был неведом лютый страх.
Но вдруг нашёлся тот, кто знает Слово,
Залез в колодец, тайно произнес.
Стоит колодец наш живей живого.
Он вновь перерожденье перенёс.
Он ощутил что снова нужен людям,
Полезность вновь себячью ощутил...
Обидно что болеть немного будет
Волшебник, что колодец отлечил.