Друзьям
А идите вы с вашей версификацией!
С вашим
Ладом неладным,
Размером и ямбом неладным,
С вашей пломбой на сердце,
С александрийским апломбом,
С вашей темой готической
И снулым холодным стихом!
— Боже мой! — говорю я, —
Пока мы надменные лиры наладим,
Эта женщина, этот подкидыш в пустой электричке
Будет длиться и длиться в пустой электричке
Меж холодным стеклом
И сивушным дурным мужиком…
— Боже мой! — говорю я, —
По всевышней поденной привычке
Будет, зябко нахохлившись, тупо глядеться в окно
Эта женщина, эта ворона…
Считать перегоны
И читать полустанки, солидно нахохлившись,
но
Глядеть из угла,
Как нашкодивший малый ребенок
Смотрит длинное, скучное взрослое наше кино…
Боже мой! Неужели же нам все равно!
С нашей мыслью готической
И заостренным стихом,
С нашим словом аттическим,
Где царит, словно в римском каре, железный закон.
Как пробиться в ее одиночество,
В холод космический —
За стекло, за предел, за барьер —
В отраженный вагон?
Там, в другом — отраженном — вагоне,
Ее волосы рвутся о кроны.
Там, в другом — отраженном — вагоне,
Колошматят ее светофоры.
В пристяжном эфемерном вагоне
Сквозь нее пролетают столбы.
Боже мой…
Что могу совершить я хорошего,
кроме —
Попросить пересесть,
Чтобы бешеный встречный скорый
Не хлестал,
Не считал бы ее,
Как штакетник кривой, разноперый —
Когда вылетишь прочь из седла
Этой жизни катящейся…
Этой многоколесной судьбы…
Попутчица
1.
За Доном, за долгою степью сквозит синева,
Юлит электричка борзая в отвесных откосах,
С высоких откосов в окно залетает листва,
И желтые смерчи, вращаясь, идут по проходу…
Я долго гляжу, как в глазищах раскосых —
В пиалах овальных — хрустальная плещет беда.
И темный зрачок проступает сквозь горькую воду.
Прижав локотки напряженно — как будто бежала —
Сидела спокойно, но в ломаном лете бровей,
В том, как оглянулась — почудилось: кони по шпалам!
Погоня по шпалам! Торопятся кони за ней!
2.
Должно быть, не так, но спросил я тогда:
— Откуда ты, лярва? Ты ликом — звезда,
До боли бела, а очами — орда…
Видал я таких! Только чья ты беда?
Все длинные ноги и все поезда
Уносят от этих коней не всегда…
— Чьи кони? — спросил я. — Сама ты откуда?
И девушка мне отвечала: …туда.
И сгорбилась, словно старуха: туда.
И темной ладошкой махнула туда,
Где синюю степь заливала полуда.
Должно быть, не так, но сказала: …юнец,
Очами — отчаян, поломан — да выжил,
Что нянчишь гитару? Садись-ка поближе,
Сыграем про разные эти дела:
Как лисья была я.
Как рысь я была.
Все рыскала градом,
Как горло искала…
Шакала ласкала,
С шакалом спала.
Шалавой звалась
И шалавой жила,
И как унесла два залапанных липких крыла
И сердца огрызок в щемящую степь от вокзала!
…Ах, мать-перемать! — кабы голос —
Уж я бы сыграла!
3.
Вот так эта девушка, эта старуха сказала.
Быть может, не теми словами, да смысл такой.
Сказала: …сыграй мне, пока я себе не сломала
Синюшную шею на синей свободе степной!
И в гулком вагоне, качаясь и плача, плясала —
Как об ногу — ногу присохшую грязь оббивала.
И листья звенели над ней, словно дикие осы,
И карие косы,
А может быть, карие космы,
А может быть, крылья плясали за хрупкой спиной…
На живой ноге в бутсе «Адидас»
На живой ноге в бутсе «Адидас»
Инвалид по проходу шоркает.
А другая нога — что твой карандаш:
Одной пишет — другой зачеркивает.
Как колоду карт, развернет меха,
Заведет гармонь заунывный зык…
Не берет уже инвалид верха.
Не берет уже инвалид низы.
Не болит душа, не болит рука
Нажимать на грудь и на клавиши.
А болит нога, и болит спина,
И хребет болит низко кланяться.
Ах, мы выросли до высот стиха —
Дорасти бы нам до поэзии…
Не берет уже инвалид верха.
Не берет уже инвалид низы,
Двери сходятся, как два лезвия.
Откусила дверь голубой сквозняк.
Гомон тамбурный: так и пере-так…
И зачем в карман с дыркой лезу я?
Только что с меня возьмешь — с дурака?
Догоню в другом вагоне старика.
Суну мелочь в задрожавший кулак —
За поэзию. За все… И за так…