Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина, Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала. Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, Не Елена - другая, - как долго она вышивала ?
Золотое руно, где же ты, золотое руно ? Всю дорогу шумели морские тяжелые волны, И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный. 1917
Меганом
Еще далеко асфоделей Прозрачно-серая весна. Пока еще на самом деле Шуршит песок, кипит волна. Но здесь душа моя вступает, Как Персефона, в легкий круг, И в царстве мертвых не бывает Прелестных, загорелых рук.
Зачем же лодке доверяем Мы тяжесть урны гробовой И праздник черных роз свершаем Над аметистовой водой ? Туда душа моя стремится, За мыс туманный Меганом, И черный парус возвратится Оттуда после похорон.
Как быстро тучи пробегают Неосвященною грядой, И хлопья черных роз летают Под этой ветряной луной. И, птица смерти и рыданья, Влачится траурной каймой Огромный флаг воспоминанья За кипарисною кормой.
И раскрывается с шуршаньем Печальный веер прошлых лет, Туда, где с темным содроганьем В песок зарылся амулет, Туда душа моя стремится, За мыс туманный Меганом, И черный парус возвратится Оттуда после похорон. 1917
* * *
А.В.Карташеву
Среди священников левитом молодым На страже утренней он долго оставался. Ночь иудейская сгущалася над ним, И храм разрушенный угрюмо созидался.
Он говорил: небес тревожна желтизна ! Уж над Ефратом ночь: бегите, иереи ! А старцы думали: не наша в том вина Се черно-желтый свет, се радость Иудеи !
Он с нами был, когда, на берегу ручья, Мы в драгоценный лен Субботу пеленали И семисвещником тяжелым освещали Ерусалима ночь и чад небытия. 1917
* * *
Когда на площадях и в тишине келейной Мы сходим медленно с ума, Холодного и чистого рейнвейна Предложит нам жестокая зима.
В серебряном ведре нам предлагает стужа Валгаллы белое вино, И светлый образ северного мужа Напоминает нам оно.
Но северные скальды грубы, Не знают радостей игры, И северным дружинам любы Янтарь, пожары и пиры.
Им только снится воздух юга Чужого неба волшебство, И все-таки упрямая подруга Откажется попробовать его. 1917
Кассандре
Я не искал в цветущие мгновенья Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз, Но в декабре торжественного бденья Воспоминанья мучат нас.
И в декабре семнадцатого года Всех потеряли мы, любя; Один ограблен волею народа, Другой ограбил сам себя...
Когда-нибудь в столице шалой На скифском празднике, на берегу Невы При звуках омерзительного бала Сорвут платок с прекрасной головы.
Но, если эта жизнь - необходимость бреда И корабельный лес - высокие дома, Я полюбил тебя, безрукая победа И зачумленная зима.
На площади с броневиками Я вижу человека - он Волков горящими пугает головнями: Свобода, равенство, закон.
Больная, тихая Кассандра, Я больше не могу - зачем Сияло солнце Александра, Сто лет тому назад сияло всем ? 1917
* * *
Du, Doppelganger !
du, bleicher Geselle!...
В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа. Нам пели Шуберта - родная колыбель! Шумела мельница, и в песнях урагана Смеялся музыки голубоглазый хмель!
Старинной песни мир - коричневый, зеленый, Но только вечно-молодой, Где соловьиных лип рокочущие кроны С безумной яростью качает царь лесной.
И сила страшная ночного возвращенья Та песня дикая, как черное вино: Это двойник - пустое привиденье Бесмысленно глядит в холодное окно ! 1918
* * *
Твое чудесное произношенье Горячий посвист хищных птиц; Скажу ль: живое впечатленье Каких-то шелковых зарниц.
"Что" - голова отяжелела. "Цо" - это я тебя зову! И далеко прошелестело: - Я тоже на земле живу.
Пусть говорят: любовь крылата, Смерть окрыленнее стократ. Еще душа борьбой объята, А нши губы к ней летят.
И столько воздуха и шелка И ветра в шопоте твоем, И, как слепые, ночью долгой Мы смесь бессолнечную пьем. 1918
* * *
Что поют часы-кузнечик, Лихорадка шелестит И шуршит сухая печка, Это красный шелк горит.
Что зубами мыши точат Жизни тоненькое дно, Это ласточка и дочка Отвязала мой челнок.
Что на крыше дождь бормочет, Это черный шелк горит, Но черемуха услышит И на дне морском: прости.
Потому что смерть невинна И ничем нельзя помочь, Что в горячке соловьиной Сердце теплое еще. 1918
* * *
На страшной высоте блуждающий огонь ! Но разве так звезда мерцает ? Прозрачная звезда, блуждающий огонь, Твой брат, Петрополь умирает!
На страшной высоте земные сны горят, Зеленая звезда летает. О, если ты звезда, - воды и неба брат, Твой брат, Петрополь умирает!
Чудовищный корабль на страшной высоте Несется, крылья расправляет ... Зеленая звезда, - в прекрасной нищете Твой брат, Петрополь умирает!
Прозрачная весна над черною Невой Сломалась, воск бессмертья тает... О, если ты звезда, - Петрополь, город твой, Твой брат, Петрополь умирает! 1918
* * *
Когда в теплой ночи замирает Лихорадочный форум Москвы И театров широкие зевы Возвращают толпу площадям,
Протекает по улицам пышным Оживленье ночных похорон; Льются мрачно-веселые толпы Из каких-то божественных недр.
Это солнце ночное хоронит Возбужденная играми чернь, Возвращаясь с полночного пира Под глухие удары копыт,
И как новый встает Геркуланум Спящий город в сияньи луны, И убогого рынка лачуги, И могучий дорический ствол! 1918
Сумерки свободы
Прославим, братья, сумерки свободы, Великий сумеречный год! В кипящие ночные воды Опущен грузный лес тенет. Восходишь ты в глухие годы, О, солнце, судия, народ.
Прославим роковое бремя, Которое в слезах народный вождь берет. Прославим власти сумрачное бремя, Ее невыносимый гнет. В ком сердце есть - тот должен слышать, время, Как твой корабль ко дну идет.
Мы в легионы боевые Связали ласточек и вот Не видно солнца; вся стихия Щебечет, движется, живет; Сквозь сети - сумерки густые Не видно солнца, и земля плывет.
Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, Скрипучий поворот руля. Земля плывет. Мужайтесь, мужи. Как плугом океан деля, Мы будем помнить и в летейской стуже, Что десяти небес нам стоила земля. 1918
Tristia
Я изучил науку расставанья В простоволосых жалобах ночных. Жуют волы, и длится ожиданье Последний час вигилий городских, И чту обряд той петушиной ночи, Когда, подняв дорожной скорби груз, Глядели в даль заплаканные очи, И женский плач мешался с пеньем муз.
Кто может знать при слове "расставанье", Какая нам разлука предстоит, Что нам сулит петушье восклицанье, Когда огонь в акрополе горит, И на заре какой-то новой жизни, Когда в сенях лениво вол жует, Зачем петух, глашатай новой жизни, На городской стене крылами бьет?
И я люблю обыкновенье пряжи: Снует челнок, веретено жужжит. Смотри, навстречу, словно пух лебяжий, Уже босая Делия летит! О, нашей жизни скудная основа, Куда как беден радости язык! Все было встарь, все повторится снова, И сладок нам лишь узнаванья миг.
Да будет так: прозрачная фигурка На чистом блюде глиняном лежит, Как беличья распластанная шкурка, Склонясь над воском, девушка глядит. Не нам гадать о греческом Эребе, Для женщин воск, что для мужчины медь. Нам только в битвах выпадает жребий, А им дано гадая умереть. 1918