Преобразились белые Афины.Передо мной — знакомое село:все — сизые, полуслепые избы,кабак с зеленой вывеской, часовня,да мальчики, играющие в бабки,да жалобно мычащая корова,да пьяница, и пьяный русский ветер,вздувающий рубашку на спине…
А там, вдали, меж полем и деревней,я вижу лес, как молодость, веселый,березовый, бледно-зеленый лес,и просветы тропинок своенравных…Как хочется предаться их извивам,блуждать, мечтать, срывать кору с берези обнимать янтарный, влажный ствол,льнуть, льнуть к нему и грудью, и губами,и кровь его медовую впивать!
Все вижу: блеск песчинки на тропе,и труп крота близ горки чернозема,и пестрого жука на черной шкурке…А сам я (о, как сладко-совершенномне это чудилось!) — я сам стоюна деревенском кладбище, где дышиттак пряно тень черемухи склоненной,где меж могил алеет земляника,где сыплются ольховые сережкина старые, горбатые кресты…
И нехотя очнулся я, и голоспоскрипывал, прилежно рассуждаяо стройности дорических колонни о былых властительных богинях.Что мне до них? Я видел сон иной.День увядал. Внизу горели окна.На запад шли оранжевые тучи."Благодарю", — промолвил я поспешно,и на ладонь услужливою грекаупало несколько монет дырявых.Так — за мечту платил я серебром…
25 апреля 1919, Афины
Странствия
Ты много странствовал. Рассказ холодный твойя ныне слушаю не с завистью живой,а с чувством сложного, глухого сожаленья.Мне горько за тебя. Скитался долго ты;везде вокруг себя единой красотыразнообразные ты видел проявленья,и многих городов в записках путевыхтобой приведены бесцветные названья.Но ты не испытал тоски очарованья!
На желтом мраморе святилищ вековых,на крыльях пестрых птиц, роскошных насекомыхузор ты примечал, не чуя Божества;стыдливой музыке наречий незнакомыхс улыбкой ты внимал, а выучил словаприветствий утренних, вечерних пожеланий;в пустынях, в городах иль ночью, на поляне,сияющей в лесу как озеро, о нет,не содрогался ты, внезапно потрясенныйсознаньем бытия… И через много летты возвращаешься, но смотришь изумленно,когда я говорю, что сладостно потомо странствиях мечтать, о прошлом золотом,и вдруг припоминать, в тревоге, в умиленьемучительном не то, что знать бы всякий мог,а мелочь дивную, оттенок, миг, намек, —звезду под деревом да песню в отдаленье.
14 февраля 1920
* * *
Над землею стоит голубеющий пар.Почки лип озарили аллею;и с нелепою песенкой первый комармне щекочет настойчиво шею…И тоску по иной, сочно-черной весне —вдохновенное воспоминанье —ах, какую тоску! — пробуждает во мнекомариное это жужжанье…
20 февраля 1920
Football *
Я видел, за тобой шел юноша, похожийна многих; знал я все: походку, трубку, смех.Да и таких, как ты, немало ведь, и что же,люблю по-разному их всех.Вы проходили там, где дружественно-рьяноиграли мы, кружась под зимней синевой.Отрадная игра! Широкая поляна,пестрят рубашки; мяч живойто мечется в ногах, как молния кривая,то — выстрела звучней — взвивается, и вотподпрыгиваю я, с размаху прерываяего стремительный полет.
Увидя мой удар, уверенно-умелый,спросила ты, следя вращающийся мяч:знаком ли он тебе — вон тот, в фуфайке белой,худой, лохматый, как скрипач.Твой спутник отвечал, что, кажется, я родомиз дикой той страны, где каплет кровь на снег,и, трубку пососав, заметил мимоходом,что я — приятный человек.И дальше вы пошли. Туманясь, удалилсятвой голос солнечный. Я видел, как твой другпоследовал, дымя, потом остановилсяи трубкой стукнул о каблук.
А там все прыгал мяч, и ведать не могли вы,что вот один из тех беспечных игроковв молчанье, по ночам, творит, неторопливый,созвучья для иных веков.
26 февраля 1920, Кембридж
* Футбол (англ.).
* * *
Безвозвратная, вечно-родная,эти слезы, чуть слышно звенящие,проливал я, тебя вспоминая.Поглядел я на звезды, горящие,как высокие скорбные мысли,и лучи удлинялись колючие,ослепили меня и повислина ресницах жемчужины жгучие.О, стекайте по тайным морщинам,слезы яркие, слезы тяжелые!Над минувшим, над счастьем единымразгорайтесь, лучи невеселые…Все ушло, все дороги смешались,разлюбил я напевы искусные…Только звезды у сердца остались,только звезды, большие и грустные…