10 декабря 1920
* Теннис (англ.).
Бабочка
(Vanessa aniiopa)
Бархатно-черная, с теплым отливом сливы созревшей,вот распахнулась она; сквозь этот бархат живойсладостно светится ряд васильково-лазоревых зеренвдоль круговой бахромы, желтой, как зыбкая рожь.Села на ствол, и дышат зубчатые нежные крылья,то припадая к коре, то обращаясь к лучам…
О, как ликуют они, как мерцают божественно! Скажешь:голубоокая ночь в раме двух палевых зорь.Здравствуй, о, здравствуй, греза березовой северной рощи!Трепет, и смех, и любовь юности вечной моей.Да, я узнаю тебя в Серафиме при дивном свиданье,крылья узнаю твои, этот священный узор.
1917–1922
Велосипедист
Мне снились полевые дали,дороги белой полоса,руль низкий, быстрые педали,два серебристых колеса.Восторг мне снился буйно-юный,и упоенье быстроты,и меж столбов стальные струны,и тень стремительной версты.
Поля, поля, и над равнинойворона тяжело летит.Под узкой и упругой шинойпесок бежит и шелестит.Деревня. Длинная канава.Сирень цветущая вокругизбушек серых. Слева, справамальчишки выбегают вдруг.
Вдогонку шапку тот бросает,тот кличет тонким голоском,и звонко собачонка лает,вертясь пред зыбким колесом.И вновь поля, и голубеетнад ними чистый небосвод.Я мчусь, и солнце спину греет,и вот нежданно поворот.
Колеса косо пробегают,не попадая в колею.Деревья шумно обступают.Я вижу старую скамью.Но разглядеть не успеваю,чей вензель вырезан на ней.Я мимо, мимо пролетаю,и утихает шум ветвей.
30 сентября 1918
* * *
Вдохновенье — это сладострастьечеловеческого «я»:жарко возрастающее счастье, —миг небытия.Сладострастье — это вдохновеньетела, чуткого, как дух:ты прозрел, ты вспыхнул на мгновенье,в трепете потух.Но когда услада грозоваяпронеслась, и ты затих, —в тайнике возникла жизнь живая:сердце или стих…
Cologne
* * *
Обезьяну в сарафанекак-то ряженый привел;вперевалку подбежала,мягко вспрыгнула на стол.Села (бисерные глазки,гнусно выпученный рот…) —с человеческой ужимкойкнигу чудище берет,книгу песен, книгу неги…А она-то лапой хвать! —вмиг обнюхала страницыи давай их вырывать!Пальцы рыжие топырит;молчаливо, с быстротойделовитою, кромсаетсердце книги золотой…
* * *
Карлик безрукий во фраке,глупый, неловкий пингвин,помнишь сиянье во мраке,синие выступы льдин?Помнишь зарницы ночные,кольца и складки огня?Помнишь туманы седыедлинного, длинного дня?
Грустная птица, смешная,глядя на нас, на людей,плачешь ли ты, вспоминаяласковых черных моржей?Помнишь ли птицу-подругу,встречи на высшей скале,вьюгу, волшебную вьюгу,снежные вихри во мгле…
Ах, эти встречи! А ныне:душный, искусственный грот,имя твое по-латыни,пятиалтынный за вход…
* Сентябрь 1917 *
Итальянке
К тебе, в минувшее, к иной, чудесной доле,душа моя плывет в зазубристой гондоле;осталось горе за кормой.Я рад, что до конца молчали мы упрямо,что в пышный, страшный сад не вышли мы из храмалюбви глубокой и немой:на каменных устах прекрасного былогоулыбкою горит несказанное слово,невоплощенная мечта, —как световой двойник стоцветной, вечной зыби,дрожащий, над водой, на внутреннем изгибевенецианского моста…
На Голгофе
Восходит благовоние сыроесо дна долин, и в небе, над холмом,на трех крестах во мгле белеют трое…Там женщина, в унынии немом,на среднюю, на черную вершинуглядит, глядит… Провидеть ей дано,что в горький час ее земному сынувсего живей воспомнилось одно…Да, — с умиленьем сладостным и острым(колени сжав, лицо склонив во мглу…),он вспомнил домик в переулке пестром,и голубей, и стружки на полу.
* * *
Блаженство мое, облака и блестящие водыи все, что пригоршнями Бог мне дает!Волнуясь, душа погружается в душу природы,и розою рдеет, и птицей поет!Купаюсь я в красках и звуках земли многоликой,все яркое, стройное жадно любя.Впитал я сиянье, омылся в лазури великой,и вот, сладость мира, я славлю тебя!Я чувствую брызги и музыку влаги студеной,когда я под звездами в поле стою,и в капле медвяной, в росинке прозрачно-зеленойя Бога, и мир, и себя узнаю.Заря ли, смеясь, восстает из смятенья цветного,я к голой груди прижимаю ее…Я — в яблоке пьяная моль, и мне рая иногоне надо, не надо, блаженство мое!