1922
* * *
Придавлен душною дремотой,я задыхался в черном сне.Как птица, вздрагивало что-тонепостижимое во мне.И возжелал я в буйном блескесвободно взмыть, — и в сердце былтяжелый шорох, угол резкийкаких-то исполинских крыл.И жизнь мучительно и чудновся напряглась и не моглаосвободить их трепет трудный —крутые распахнуть крыла.Как будто каменная сила —неизмеримая ладонь —с холодным хрустом придавилаих тяжкий шелковый огонь.Ах, если б звучно их раскинуть,исконный камень превозмочь,громаду черную содвинуть,прорвать глухонемую ночь, —с каким бы громом я воспрянул,огромен, светел и могуч!Какой бы гром в ответ мне грянулиз глубины багряных туч!
* * *
Есть в одиночестве свобода,и сладость — в вымыслах благих.Звезду, снежинку, каплю медая заключаю в стих.И, еженочно умирая,я рад воскреснуть в должный час,и новый день — росинка рая,а прошлый день — алмаз.
Из блеска в тень и в блеск из тенис лазурных скал ручьи текли,в бреду извилистых растенийовраги вешние цвели.
И в утро мира это было:дикарь, еще полунемой,с душой прозревшей, но бескрылой,косматый, легкий и прямой, —заметил, взмахивая луком,при взлете горного орла,с каким густым и сладким звукомосвобождается стрела.
Забыв и шелесты оленьи,и тигра бархат огневой, —он шел, в блаженном удивленьеиграя звучной тетивой.
Ее притягивал он резкои с восклицаньем отпускал.Из тени в блеск и в тень из блескаручьи текли с лазурных скал.Янтарной жилы звон упругийнапоминал его душепризывный смех чужой подругив чужом далеком шалаше.
* * *
Я на море гляжу из мраморного храма:в просветах меж колонн, так сочно, так упрямобьет в очи этот блеск, до боли голубой.Там благовония, там — Лоны, там — прибой,а тут, на вышине, — одна молитва линийстремительно простых; там словно шелк павлиний,тут целомудренность бессмертной белизны.
О, муза, будь строга! Из храма, с вышины, —гляжу на вырезы лазури беспокойной, —и вот восходит стих, мой стих нагой и стройный,и наполняется прохладой и огнем,и возвышается, как мраморный, и в немсквозят моей души тревоги и отрады,как жаркая лазурь в просветах колоннады.
* * *
Туман ночного сна, налет истомы пыльнойсмываю мягко-золотой,тяжелой губкою, набухшей пеной мыльнойблагоуханной и густой.Голубоватая, в купальне млечно-белой,вода струит чуть зримый пар,и благодарное я погружаю телов ее глухой и нежный жар.
А после, насладясь той лаской шелковистой,люблю я влагой ледянойлопатки окатить… Мгновенье — и пушистойя обвиваюсь простыней.Чуть кожа высохла, — прохлада легкой тканиспадает на плечи, шурша…Для песен, для борьбы, для сказочных исканийготовы тело и душа.
Так мелочь каждую — мы, дети и поэты,умеем в чудо превратить,в обычном райские угадывать приметыи что ни тронем, — расцветить…
* * *
На черный бархат лист кленовыйя, как святыню, положил:лист золотой с пыльцой пунцовоймежду лиловых тонких жил.И с ним же рядом, неизбежно,старинный стих — его двойник,простой, и радужный, и нежный,в душевном сумраке возник;и все нежнее, все смиреннейон лепетал, полутаясь,но слушал только лист осенний,на черном бархате светясь…
* * *
Нас мало — юных, окрыленных,не задохнувшихся в пыли,еще простых, еще влюбленныхв улыбку детскую земли.Мы только шорох в старых парках,мы только птицы, мы живемв очарованьи пятен ярких,в чередованьи звуковом.Мы только мутный цвет миндальный,мы только первопутный снег,оттенок тонкий, отзвук дальний, —но мы пришли в зловещий век.Навис он, грубый и огромный,но что нам гром его тревог?Мы целомудренно бездомны,и с нами звезды, ветер, Бог.
* * *
На годовщину смерти ДостоевскогоСадом шел Христос с учениками…Меж кустов, на солнечном песке,вытканном павлиньими глазками,песий труп лежал невдалеке.И резцы белели из-под чернойскладки, и зловонным торжествомсмерти заглушен был ладан сладкийтеплых миртов, млеющих кругом.Труп гниющий, трескаясь, раздулся,полный склизких, слипшихся червей…Иоанн, как дева, отвернулся,сгорбленный поморщился Матфей…Говорил апостолу апостол:"Злой был пес, и смерть его нага,мерзостна…"Христос же молвил просто:"Зубы у него — как жемчуга…"