И я, случайный соглядатай,на заднем плане тоже снят.Зимой в неведомом мне домепокажут бабушке альбом,и будет снимок в том альбоме,и буду я на снимке том:мой облик меж людьми чужими,один мой августовский день,моя не знаемая ими,вотще украденная тень.
1927, Бинц
Аэроплан
Как поет он, как нежданновспыхнул искрою стеклянной,вспыхнул и поет,там, над крышами, в глубокомнебе, где блестящим бокомоблако встает.В этот мирный день воскресныйчуден гул его небесный,бархат громовой.
И у парковой решетки,на обычном месте, кроткийслушает слепой:губы слушают и плечи —тихий сумрак человечий,обращенный в слух.Неземные реют звуки.Рядом пес его со скукищёлкает на мух.
И прохожий, деньги вынув,замер, голову закинув,смотрит, как скользяткрылья сизые, сквозныепо лазури, где большиеоблака блестят.
1926
Крушение
В поля, под сумеречным сводом,сквозь опрокинувшийся дымпрошли вагоны полным ходомза паровозом огневым:багажный — запертый, зловещий,где сундуки на сундуках,где обезумевшие вещи,проснувшись, бухают впотьмах —и четырех вагонов спальныхфанерой выложенный ряд,и окна в молниях зеркальныхчредою беглою горят.
Там штору кожаную спуститдремота, рано подоспев,и чутко в стукотне и хрустеотыщет правильный напев.И кто не спит, тот глаз не сводитс туманных впадин потолка,где под сквозящей лампой ходиткисть задвижного колпака.Такая малость — винт некрепкий,и вдруг под самой головойчугун бегущий, обод цепкийсоскочит с рельсы роковой.
И вот по всей ночной равнинестучит, как сердце, телеграф,и люди мчатся на дрезине,во мраке факелы подняв.Такая жалость: ночь росиста,а тут — обломки, пламя, стон…Недаром дочке машинистаприснилась насыпь, страшный сон:там, завывая на изгибе,стремилось сонмище колес,и двое ангелов на гибельгромадный гнали паровоз.
И первый наблюдал за паром,смеясь, переставлял рычаг,сияя перистым пожаром,в летучий вглядывался мрак.Второй же, кочегар крылатый,стальною чешуей блистал,и уголь черною лопатойон в жар без устали метал.
1925 г.
Святки
Под окнами полозьяпропели, — и воскресна святочном морозесеребряный мой лес.Средь лунного туманая залу отыскал.
Зажги, моя Светлана,свечу между зеркал.Заплавает по тазудрожащий огонек.Причаливает сразуореховый челнок.
И в зале, где блистаетпод люстрою паркет,пускай нам погадаетнаш старенький сосед.Все траурные пикинакладывает онна лаковые ликиоранжевых бубен.
Ну что ж, моя Светлана?Туманится твой взгляд…Прелестного обмананам карты не сулят.Сам худо я колдую,а дедушка в гробу,и нечего седуюдопрашивать судьбу.
В сморкающемся блескевсе уплывает вдаль —хрустальные подвескии белая рояль.И огонек плавучийпотух, и ты исчезза сумрачные тучи,серебряный мой лес.
Расстрел
Бывают ночи: только лягу,в Россию поплывет кровать,и вот ведут меня к оврагу,ведут к оврагу убивать.Проснусь, и в темноте, со стула,где спички и часы лежат,в глаза, как пристальное дуло,глядит горящий циферблат.
Закрыв руками грудь и шею, —вот-вот сейчас пальнет в меня —я взгляда отвести не смеюот круга тусклого огня.Оцепенелого сознаньякоснется тиканье часов,благополучного изгнаньяя снова чувствую покров.
Но сердце, как бы ты хотело,чтоб это вправду было так:Россия, звезды, ночь расстрелаи весь в черемухе овраг.
1927, Берлин
Гость
Хоть притупилась шпага, и сутулейвхожу в сады, и запыленмой черный плащ, — душа все тот же улейслучайно-сладостных имен.
И ни одна не ведает, внимаямоей заученной мольбе,что рядом склеп, где статуя немая,воспоминанье о тебе.
О, смена встреч, обманы вдохновенья.В обманах смысл и сладость есть:не жажда невозможного забвенья,а увлекательная месть.
И вот душа вздыхает, как живая,при убедительной луне,в живой душе искусно вызываявсе то, что умерло во мне.
Но только с ней поникну в сумрак сладкийи дивно задрожит она,тройным ударом мраморной перчаткивдруг будет дверь потрясена.