Меня отводит в сторону мой други что-то шепчет в объясненье.Но я не слышу. Длительный звонокна представленье созывает:будильник повторяет свой урок,и день мне веки прерывает.
Лишь миг один неправильный на видмир падает, как кошка, сразуна все четыре лапы, и стоит,знакомый разуму и глазу.Но, Боже мой, — когда припомнишь сон,случайно, днем, в чужой гостиной,или, сверкнув, придет на память онпред оружейною витриной,как благодарен силам неземным,что могут мертвые нам сниться.
Как этим сном, событием ночным,душа смятенная гордится!
1927 г.
Прохожий с елкой
На белой площади поэтзапечатлел твой силуэт.Домой, в непраздничный мороз,ты елку черную понес.Пальто российское до пят.Калоши по снегу скрипят.С зубчатой елкой на спинеты шел по ровной белизне,сам черный, сгорбленный, худой,уткнувшись в ворот бородой,в снегах не наших площадей.с немецкой елочкой своей.И в поэтический овалтвой силуэт я врисовал.
1925
Тень
К нам в городок приехал в гостибродячий цирк на семь ночей.Блистали трубы на помосте,надулись щеки трубачей.На площадь, убранную странно,мы все глядели — синий мрак,собор святого Иоаннаи сотня пестрая зевак.
Дыханье трубы затаили,и над бесшумною толпойвдруг тишину переступиликуранты звонкою стопой.И в вышине, перед стариннымсобором, на тугой канат,шестом покачивая длинным,шагнул, сияя, акробат.
Курантов звон, пока он длился,пока в нем пребывал Господь,как будто в свет преобразилсяи в вышине облекся в плоть.Стена соборная щербатаи ослепительна была;тень голубая акробатаподвижно на нее легла.
Все выше над резьбой портала,где в нише — статуя и крест,тень угловатая ступала,неся свой вытянутый шест.И вдруг над башней с циферблатом,ночною схвачен синевой,исчез он с трепетом крылатым —прелестный облик теневой.
И снова заиграли трубы,меж тем как, потен и тяжел,в погасших блестках, гаер грубыйза подаяньем к нам сошел.
1925, Шварцвальд
Сны
Странствуя, ночуя у чужих,я гляжу на спутников моих,я ловлю их говор тусклый.Роковых я требую примет:кто увидит родину, кто нет,кто уснет в земле нерусской.
Если б знать. Ведь странникам данытолько сны о родине, а сныничего не переменят.Что таить — случается и мневидеть сны счастливые: во снея со станции в именьееду, не могу сидеть, стоюв тарантасе тряском, узнаювсе толчки весенних рытвин,еду, с непокрытой головой,белый, что платок твой, и с душой,слишком полной для молитвы.
Господи, я требую примет:кто увидит родину, кто нет,кто уснет в земле нерусской.Если б знать. За годом валит год,даже тем, кто верует и ждет,даже мне бывает грустно.Только сон утешит иногда.Не на области и города,не на волости и села,вся Россия делится на сны,что несметным странникам данына чужбине, ночью долгой.
1926
Комната
Вот комната. Еще полуживая,но оживет до завтрашнего дня.Зеркальный шкал глядит, не узнавая,как ясное безумье, на меня.В который раз выкладываю вещи,знакомлюсь вновь с причудами ключей;и медленно вся комната трепещет,и медленно становится моей.Совершено. Все призвано к участьюв моем существованье, каждый звук:скрип ящика, своею доброй пастьюпласты белья берущего из рук.
И рамы, запирающейся плохо,стук по ночам — отмщенье за сквозняк,возня мышей, их карликовый грохот,и чей-то приближающийся шаг:он никогда не подойдет вплотную;как на воде за кругом круг, идети пропадает, и опять я чую,как он вздохнул и двинулся вперед.Включаю свет. Все тихо. На перинусвет падает малиновым холмом.Все хорошо. И скоро я покинувот эту комнату и этот дом.
Я много знал таких покорных комнат,но пригляжусь, и грустно станет мне:никто здесь не полюбит, не запомнитстарательных узоров на стене.Сухую акварельную картинуи лампу в старом платьице сквозномзабуду сам, когда и я покинувот эту комнату и этот дом.В другой пойду: опять однообразностьобоев, то же кресло у окна…Но грустно мне: чем незаметней разность,тем, может быть, божественней она.И может быть, когда похолодееми в голый рай из жизни перейдем,забывчивость земную пожалеем,не зная, чем обставить новый дом…