<1923>
Олень
Слова — мучительные трубы,гремящие в глухом лесу, —следят, перекликаясь грубо,куда я пламя пронесу.Но что мне лай Дианы жадной,ловитвы топот и полет?Моя душа — олень громадный —псов обезумевших стряхнет.Стряхнет — и по стезе горящейпромчится, распахнув рога,сквозь черные ночные чащина огненные берега!
<1923>
Петербург
Мне чудится в Рождественское утромой легкий, мой воздушный Петербург…Я странствую по набережной… Солнцевзошло туманной розой. Пухлым слоемснег тянется по выпуклым перилам.И рысаки под сетками цветнымипроносятся, как сказочные птицы;а вдалеке, за ширью снежной, таютв лазури сизой розовые струинад кровлями: как призрак золотистый,мерцает крепость (в полдень бухнет пушка:сперва дымок, потом раскат звенящий);и на снегу зеленой бирюзоюгорят квадраты вырезанных льдин.
Приземистый вагончик темно-синий,пером скользя по проволоке тонкой,через Неву пушистую по рельсамигрушечным бежит себе, а рядомрасчищенная искрится дорожкамеж елочек, повоткнутых в сугробы:бывало, сядешь в кресло на сосновыхполозьях, — парень в желтых рукавицахза спинку хвать, — и вот по голубомугудящему ледку толкает, крепкоотбрасывая ноги, косо ставяножи коньков, веревкой кое-какприкрученные к валенкам, тупые,такие же, как в пушкинские зимы…Я странствую по городу родному,по улицам таинственно-широким,гляжу с мостов на белые каналы,на пристани и рыбные садки.
Катки, катки, — на Мойке, на Фонтанке,в юсуповском серебряном раю:кто учится, смешно раскинув руки,кто плавные описывает дуги,и бегуны в рейтузах шерстяныхгоняются по кругу, перегнувшись,сжав за спиной футляр от этих длинныхконьков своих, сверкающих как бритвы,по звучному лоснящемуся льду.
А в городском саду — моем любимом —между Невой и дымчатым собором,сияющие, легкие виденьясквозных ветвей склоняются над снегом,над будками, над каменным верблюдомПржевальского, над скованным бассейном,и дети с гор катаются, гремят,ложась ничком на бархатные санки.Я помню все: Сенат охряный, тумбыи цепи их чугунные вокругседой скалы, откуда рвется в небокрутой восторг зеленоватой бронзы.
А там, вдали, над сетью серебристой,над кружевами дивными деревьев —там величаво плавает в лазуриморозом очарованный Исакий:воздушный луч на куполе туманном,подернутые инеем колонны…Мой девственный, мой призрачный!.. Навекив душе моей, как чудо, сохранитсятвой легкий лик, твой воздух несравненный,твои сады, и дали, и каналы,твоя зима, высокая, как соно стройности нездешней…
Ты растаял,ты отлетел, а я влачу виденьяв иных краях, — на площадях зеркальных,на палубах скользящих… Трудно мне…Но иногда во сне я слышу звукидалекие, я слышу, как в раюо Петербурге Пушкин ясноглазыйбеседует с другим поэтом, позднопришедшим в мир и скорбно отошедшим,любившим город свой непостижимыйрыдающей и реющей любовью.И слышу я, как Пушкин вспоминаетвсе мелочи крылатые, оттенкии отзвуки: "Я помню, — говорит, —летучий снег, и Летний Сад, и лепетОлениной… Я помню, как, женатый,я возвращался с медленных баловв карете дребезжащей по Мильонной,и радуги по стеклам проходили,но, веришь ли, всего живее помнютот легкий мост, где встретил я Данзасав январский день, пред самою дуэлью…"
<1923>
Размеры
Глебу Струве
Что хочешь ты? Чтоб стих твой говорил,повествовал? — вот мерный амфибрахий…А хочешь петь — в эоловом размахеанапеста — звон лютен и ветрил.Люби тройные отсветы лазуриЭгейской — в гулком дактиле; отметьгекзаметра медлительного медьи мрамор, — и виденье на цезуре.Затем: двусложных волн не презирай;есть бубенцы и ласточки в хорее:он искрится все звонче, все острее,торопится… А вот — созвучий рай, —резная чаша: ярче в ней, и слаще,и крепче мысль; играет по краямблеск, блеск живой! Испей же: это ямб,ликующий, поющий, говорящий…
<1923>
Родина
Когда из родины звенит намсладчайший, но лукавый слух,не празднословно, не молитваммой предается скорбный дух.Нет, не из сердца, вот отсюда,где боль неукротима, вот —крылом, окровавленной грудой,обрубком костяным — встаетмой клекот, клокотанье: Боже,Ты, отдыхающий в раю,на смертном, на проклятом ложетронь, воскреси — ее… мою!..